Ветеран: «Слезы сами потекли, когда я впервые пришла в разоренный войной Минск»

19 Мар 2015 15:00

Автор:

Блог автора

Как война изменила Минск, не понаслышке знает ветеран Великой Отечественной войны Тамара Сушкова.

В столицу юная уроженка Донбасса переехала в 1940 году. Ее семья обосновалась в двухэтажном доме на улице Мясникова. Пятнадцатилетняя Тома ходила учиться в женскую русскую школу № 12, расположенную неподалеку.

– Когда мы из Енакиево приехали в Минск, то были потрясены городом, – говорит ветеран. – Величественные здания Дома Правительства, Дома Красной Армии, оперного театра, узенькая Советская улица с деревянными тротуарами и дореволюционными домами. Диковинкой был трамвай. Минск просто поразил нас, живших в шахтерском краю, своим столичным видом и домашним уютом. Каково же было увидеть все это уничтоженным всего через полтора года? Слезы сами потекли, когда я впервые пришла в разоренный войной Минск в 1942 году.

Minsk On Fire 033 (Belorussia)

О том, что город разрушен бомбежками, я знала лишь со слов мамы.

Перед самой войной Тамара с сестрой Женей поехали к родственникам в Енакиево на каникулы. Они запомнили последние слова мамы, сказанные на вокзале: «Лишь бы не было войны». 22 июня 1941 года девушки вышли на станции, и как гром среди ясного неба прозвучали в этом момент слова Молотова о начале войны. В январе 1942-го сестры пытались уйти через линию фронта на советскую территорию, но не вышло. В одном селе повстречали попавших в окружение красноармейцев, которые посоветовали вернуться. Пройти через заслон немцев в то время было равносильно самоубийству. После этого оставалась одна дорога – в Минск. Более 2.000 километров по снегу в морозы преодолели девушки. Находили помощь в деревнях, а когда пришли в Беларусь, повстречали партизан. Те обработали и перевязали сестрам раны, полученные в трудном пути.

– Женя пошла в город одна, – продолжает Тамара Сушкова. – Я сильно простудилась, и меня положили в госпиталь в Пуховичах. Вскоре за мной пришла мама. Она еле узнала исхудавшую дочь. Поразило то, что, узнав обо мне, она рискнула взять с собой листовки и раздала их раненым в лазарете.

Вместе мы ушли в партизанский отряд. Мама знала с самого начала, что будет сражаться. С маленьким сыном Сашей ушла к родственникам в деревню в Бегомльском районе. Там она сразу стала партизанской разведчицей. В то время люди были настоящими патриотами. Они жертвовали собой ради спасения семьи, Отчизны. Мама была портнихой. При немцах могла жить припеваючи, обслуживая жен офицеров и чиновников. Всегда была бы при деньгах, продовольствии, имела бы доступ к дефицитным тканям и товарам. Но сознательно стала партизанкой. Знала, что может погибнуть не только сама, но и вместе с детьми. С 1941 года мама была в разведке.

В тот апрельский день Женя пришла в квартиру бабушки и случайно встретилась с мамой, пришедшей в Минск на задание. Она сумела сделать дочери документы и переправить в отряд, а сама пошла за мной. Так наша семья стала народными мстителями.

 

Путь к руинам

От прежнего города мало что осталось. Центр был полностью разрушен, лишь ветер свистел в руинах. Все уцелевшие здания заняли немцы. Жизнь продолжалась в частном секторе, обрамлявшем каменный центр.

168

– Мне было поручено держать связь с Минском, – продолжает Тамара Васильевна. – Я была энергичная, могла выдержать дальнюю дорогу. Наш отряд назывался «Смерть фашизму». 1 апреля 1943 года к нам сбросили спецгруппу НКГБ, которую возглавлял майор Метелкин. Его самого часто называли «Кочубей», а нас – «кочубеевцы». Мы были проверенными партизанскими связными, и он нас взяли к себе без лишних вопросов. С тех пор я была частью спецгруппы НКГБ «Четвертые».

Партизаны провожали меня до деревни Криница под Смолевичами. Там получала пропуск «аусвайс», которыми разведчиков снабжали свои люди из смолевичской управы. В Минск старалась попасть на немецких попутках. Точно так же уходила из Минска. Если не получалось выехать, то пешком выбирались с окраин ночью. Они не так сильно охранялись, как главные дороги.

В городе разведчики устанавливали связь с проверенными людьми. Я работала в Кагановичском районе, современном Октябрьском. Ходила на конспиративные квартиры на улицы Мясникова, Фабрициуса, Толстого. Там получала разведданные: сколько и куда прошло через город составов, какие части, расположение оккупационных властей, списки сотрудничающих с немцами и предателей, а также новых явок и подпольщиков. Это было очень важно, ведь потери среди минчан-патриотов были большими.

 

Из Минска для Победы

042

– Обратно в отряд я носила все, что удавалось добыть подпольщикам, – говорит ветеран. – Особенно ценными были медикаменты. Например, немецкий антисептик риванол, помогавший при ранениях, подпольщики с трудом добывали на молокозаводе. Туда приезжали за продуктами танкисты, а этот препарат был у них в аптечках.

Выносила и боеприпасы, и карты, и листовки, и документы, даже оружие. Конечно, выводила в отряд проверенных минчан. Например, мама вывела летчика капитана Александра Машкова, а потом и его жену-еврейку с детьми. Он организовал партизанский отряд, в котором мы вначале воевали.

Очень тяжело было выводить людей из гетто. Например, моя 12-я школа долгое время была еврейской, преподаватели и многие ученицы тоже были евреями. Представьте, идешь по улице и видишь одноклассницу с желтой звездой за колючей проволокой. И она тебя узнала и сразу опустила глаза или отвернулась – не хотела показать немцам, что знакома с тобой, чтобы тебя не арестовали. Хочешь ей помочь, но не можешь. Да и они не могли оставить свою семью. Летом 1942 года я с мамой была в Минске на задании. Уже ходил слух о будущем погроме. Мы встретили знакомую еврейку Геню Мотылевскую. Она была беленькая, голубоглазая. Мы ей говорим: «Геня, пойдем с нами. Мы тебя из города выведем». Она не знала, что делать, спасать свою жизнь или вернуться. Решила помочь матери с четырьмя детьми, находившимся в гетто. Вернулась за колючую проволоку перед самым погромом и там погибла.

Хорошо помню, как выводила из города Рема Соколова. Парень приехал перед войной на каникулы и остался в оккупированном Минске. Он устроился на работу на почту. Там из посылки Рему удалось украсть подарочную винтовку. Она вся была красиво украшена, блестела. Разобрать ее не смогли и целиком всунули в мешок, набитый ботвой. У меня была корзинка, в которой были спрятаны медикаменты, листовки, а в буханке хлеба лежали две «лимонки». Перед блокпостом мы поймали трактор-попутку. Я села в кабину к водителю-поляку, поставила корзинку у ног. Трактор был с прицепом – труба на двух колесах для перевозки бревен. Рем уселся на мешок с ботвой на краю трубы и ухватился руками за ограничители. Так мы приехали к посту. Вышли жандармы – с бляхой на груди, в касках, с карабинами. Тут нам несказанно повезло. Они только осмотрели наши пожитки и проверили «аусвайсы». Я еще долго была как мел белая – из мешка под Ремом предательски торчал конец винтовочного дула. Но жандармы не обратили на мешок внимания, думая, что это просто набитая травой подстилка, чтобы не отбить «мягкое место» на таком самодельном бревновозе. Также не стали они расспрашивать меня, почему в корзине лежат медикаменты. Обычно их очень хорошо прятали, а тут они прямо рядом с хлебом лежали. Наверное, решили, что специально за ними ездила и покупала на рынке для больных родственников, потому и не скрываю.

Это был 1943 год. Возвращались мы в отряд по следам карателей. Там, где еще неделю назад стояли дома и жили люди, были лишь пепелища. Многие деревни еще дымились. Повсюду витал призрак смерти. Мы старались обойти такие деревни стороной. Не могли смотреть на расстрелянных сельчан: стариков, женщин, детей, на мучения домашней скотины. В памяти до сих пор один эпизод. У пепелища сарая коза дергается на привязи. Половина ее обгорела, сама еле ноги переставляет, истошно вопит от боли. А вокруг лишь тишина, нарушаемая воем осиротевших собак.

Участвовала наша спецгруппа в подготовке покушения на гауляйтера Кубе. Тогда многие партизанские бригады и отряды искали способ поквитаться с палачом белорусского народа. Мы вышли на водителя, возившего Кубе, пытались его завербовать. Но не успели – гауляйтера ликвидировали Троян, Осипова и Мазаник.

После этого в Минск стало очень тяжело попасть. На всех въездах усилили охрану, стали пристально изучать документы и вещи. Даже придумали хитрость – стали ставить букву К в паспортах тех, кто прошел контроль в районных управах. Мы об этой уловке узнали и внесли в свои документы правку. Увидев этот знак, немцы понимали, что перед ними не партизанка, а простая деревенская девчонка.

 

До скорой встречи

Minsk

– С начала 1944 года мне вход в Минск был заказан, – продолжает Тамара Васильевна. – Тетя рассказала квартировавшему у нее смоленскому полицаю про мою связь с партизанами. Он говорил, что хочет уйти в отряд, но я ему не поверила. Слишком провокационные вопросы задавал: о численности отряда, именах командиров, широте сети информаторов. Просил даже показать место дислокации на карте. Я притворилась неграмотной, только сказала «в лесах у Бегомля». Это они и так знали. Потом легла спать и в три часа ночи тихо-тихо ушла из квартиры, до утра пряталась в развалинах, а потом окольными путями ушла из Минска.

Знамя над Д прав-ва Минск 03-07-44г

Вернулась в город я через полгода. Но это уже был другой Минск – освобожденный. Кстати, можно считать, что в городе мы были уже 1 июля 1944 года. Наша спецгруппа с боями быстрым маршем шла к Минску. Возле Уручья остановились – был приказ ждать Красную Армию. Так что два дня я смотрела на столбы дыма над столицей.

Вошли мы в город после танкистов. Там мужчин спецгруппы отправили воевать на фронт, а девушек-разведчиц демобилизовали.

 

Новая жизнь

минск

Тамара Васильевна вернулась в довоенную квартиру вместе с мамой и братом. Сестра Женя погибла за несколько недель до освобождения Беларуси. Фашисты пытались ликвидировать обширную партизанскую зону в Борисовском районе. Народные мстители держали оборону у озера Палик. Было принято решение идти на прорыв. В том бою Женя погибла и была похоронена в братской могиле партизан и местных жителей, убитых при прорыве.

– Я пришла в райком комсомола, чтобы найти работу, – продолжает Тамара Сушкова. – У меня за плечами было 8 классов образования. Там мне сказали возвращаться за парту и окончить десятилетку. Вместе с тем сделали старшей пионервожатой 12-й школы. Она уцелела во время бомбежек, а потом в ней был немецкий госпиталь. Мы ее быстро привели в порядок, и в сентябре 1944 года уже учились.

Первые недели в Минске было очень тяжело. Фашисты, по-моему, каждую ночь в течение двух недель бомбили город. Ухало так, что земля дрожала. Били по вокзалу и станциям. Через них на фронт шло множество эшелонов с бойцами, техникой, горючим и боеприпасами. После одного налета до самого утра со стороны вокзала раздавались многочисленные взрывы – горели и рвались вагоны со снарядами. Наводили немецкие бомбардировщики на цель ракетчики.

1

231

Особые чувства у меня связаны с партизанским парадом. Все в городе знали, где и когда он состоится. С самого утра ждала его. Девчонки и мальчишки бежали навстречу колоннам партизан. Все бойцы были в привычной мне повседневной одежде, только вычищенной и залатанной. Шли с оружием, перетянуты пулеметными лентами, на груди медали. Я даже не думала о том, что могу идти среди них. Стояла у трибуны и радовалась. Для меня война закончилась, наступила новая жизнь. Смеялась, когда шла коза с фашистскими наградами.

Дети вновь сели за парты. Ходили на уроки в чем бог послал. Когда мне нужно было идти в райком комсомола, то брала у разных соседей пальтишко, штаны и тапочки – своего-то не было. Помимо учебы мы занимались восстановлением Минска. Наша школьная пионерская дружина в 7 утра ежедневно выходила на разбор руин. Целые кирпичи складывали в одну кучу, а битые – в другую. Даже в газете написали, что «пионеры 12-й школы собрали 120 тысяч цеглин».

В городе царила разруха, не было еды. Нам выдавали в школе или по ломтику хлеба с сахаром, или по печенью, или по финику в день. И все! Мы на собрании решили, что не будем есть печенье и финики, а соберем их и потом отнесем в детский дом. Хлеб, посыпанный сахаром, съедали, ведь быстро испортится. В канун нового, 1945 года отнесли собранные за пару месяцев печенья и финики в 8-й детский дом на Коллекторной улице. Организовали для деток концерт, а потом раздали им сладости. Благодарность в их глазах были наградой за лишения и стойкость. Потом меня даже отругали в райкоме за это. Мы решили еще собрать для детского дома продуктов и пошли по квартирам с котомками. Мои пионерки зашли к секретарю парткома… Инициативу со сбором продуктов нам велели прекратить, а помощь детдому оказали уже централизованно.

В те годы жизнь была другая. Мы искренне радовались победам на фронте, с воодушевлением помогали взрослым и детям. Искали радость в любом деле. Представьте, каждую неделю выходили на улицу в галстуках, с барабаном, флагами и пионерской колонной с песнями шли по городу. Пели «По морям, по волнам», кричали лозунги. Даже таким простым действием мы вселяли в минчан веру в светлое послевоенное будущее: смотрите, идут пионеры-школьники, а не солдаты. Когда в Минске восстановили трамвайное движение, пришла к учительнице и сказала, что мне с девчонками нужно в райком. Нас отпустили, а мы побежали кататься на трамвае. Ездили сколько душе угодно и радовались этому.

Праздник Победы в Минске. 45г.

Радовались мы дню победы. Его ждали каждый день после падения Берлина, ловили каждое слово в сводках Совинформбюро. В тот день, 9 мая 1945 года, все вздохнули с облегчением.

Фото из архивов музея истории Великой Отечественной войны и Интернета

Комментарии к статье
Добавить комментарий