Бывшая узница минского концлагеря вспоминает, как в отчаянье написала письмо Сталину

До Кремля письмо не дошло. Но в судьбе Галины Пашис принял участие первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймон Пономаренко. 

Страшное воскресенье

В самом начале лета 1941 года 11-летняя ученица СШ № 8 Минска (теперь СШ № 1), уехала отдыхать в лагерь недалеко от столицы. Там Гале не понравилось, она очень просилась домой. И мама Мария Ильинична пообещала: 22 июня обязательно заберет дочь в город. Но рано утром в то воскресенье детей разбудил грохот. Выбежав вместе с остальными ребятами из корпуса на улицу, Галя Пашис увидела красное зарево в небе. По лагерю пронеслась страшная новость: началась война… Уже через несколько часов стали приезжать родители. Приехал и Галин отчим, дядя Андрей…

Когда въехали в Минск, город было трудно узнать. На улицах валялись выбитые стекла, щебень, в панике метались люди.

Андрей Сергеевич, наспех попрощавшись с женой и Галей, схватил собранный заранее вещевой мешок и бросился догонять эвакуированный военкомат. Но Минск уже окружили, и через несколько дней мужчина вынужден был вернуться. Не имея возможности сражаться на фронте, он вскоре наладил связь с партизанским отрядом. Так начался отсчет времени в занятом оккупантами городе. Мама хорошо шила, за работу ей платили продуктами. Что-то из еды удавалось раздобыть у родственников в деревне под Минском, выменять на вещи. В 1943 году Мария Ильинична переболела тифом. Ее выхаживали как могли. Распродав имущество, купили корову, чтобы регулярно пить молоко. Отчим отдал свой бостоновый костюм за пластинку желатина, который нужен был для маминого питания, чтобы организм восстановился.

 

Арест, тюрьма, гестапо, концлагерь

Но в апреле 1944 года кто-то выдал Андрея Сергеевича, и его арестовали… А наутро 20 апреля пришли и за его родными. В этот день из деревни Крупица к ним наведалась двоюродная мамина сестра Мария и ее муж дядя Семен. Немцы увели и их.

Сначала их доставили в немецкий генеральный комиссариат на площади Свободы. Первой на допрос вызвали маму.

В это время громко заиграла музыка, и услышать, что происходит за закрытыми дверями, было невозможно. Когда же Марию Ильиничну вернули и бросили на пол, она была без сознания: с опухшими почерневшими руками. Галя бросилась к ней. В это время по коридору шел мужчина в немецкой форме с графином. Галя подбежала к нему: «Дяденька, дай воды мамочке». «Пусть подыхает», – услышала в ответ по-русски… Позже, придя в себя, мама рассказала, как били ее резиновой палкой по рукам, потом по спине так, что отбили почки. Тетю Марию и Галю на допросе, как и маму, расспрашивали об отчиме, о том, с кем он встречался. Галя, как велела ей мама, повторяла одно и то же: «Ничего не видела, не знаю, дома никого посторонних не было». Ее и тетю Марию не тронули. А потом всех отвезли в тюрьму на Володарского.

– С ужасом вспоминаю те дни, – делится Галина Францевна. – В тюрьме в 101-й камере нас было около 100 человек и всего одна кровать. Одна из женщин, на глазах которой расстреляли детей, сошла с ума. И ночью эта несчастная умудрялась пройти между спящими и тащила меня за ноги к себе… Наверное, я напоминала ей дочь (среди заключенных детей было мало, и я – самая младшая). Спросонья я кричала. Мама и тетя просыпались, отбирали меня, укладывали между собой, утешали, как могли. Несколько раз нас возили на допросы в гестапо, но уже не били.

Потом их переправили в концлагерь для гражданского населения, который располагался на ул. Широкой. Там всем пришили на одежду номера. В этом же лагере, как выяснилось позже, оказался и отчим. Кормили узников крайне скудно: крохотный кусочек эрзац-хлеба утром и вечером, баланда – днем. И вот мама, видя, как истощала дочь, как-то подсказала: «Галочка, стань в очередь второй раз, возьми себе еще порцию». Галя так и поступила. Это заметил полицай Василий и бросился за ней, девочка – наутек. Но плетка со свинцовым наконечником настигла Галю, посыпались удары, один из которых пришелся по глазу. Девочка упала, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы за ребенка не вступились женщины, начав стыдить злодея. Глаз весь заплыл, опух, мама переживала за его сохранность, прикладывала к больному месту смоченную в воде ткань.

 

Чудесное спасение

Счет дням в лагере терялся… Узники не знали, что происходит за его стенами, как развиваются события на фронте. И вот однажды утром, выстроив людей у бараков, начали выкрикивать в рупор номера, приказывая собраться у ворот с вещами. Назвали и Галин номер.

Каждому из этого списка выдали на руки метрику, маленькую буханку хлеба и начали загонять в машину. Галя стала плакать, кричала всю дорогу. И потом всю ночь прорыдала в сарае, куда их загнали перед отправкой в Германию. Утром их стали грузить в товарняки. Людей было столько, что в вагонах приходилось стоять вплотную, дышать было нечем. И тепло одетая Галя потеряла сознание. «Ребенок умер!» – подняли крик в вагоне и стали стучать в двери. Открылся засов, и Галю Пашис, как ненужный хлам, выкинули на платформу… Тот обморок спас ей жизнь. Спустя несколько часов, когда Галя пришла в себя, поезд уже ушел. Огляделась, увидела водокачку неподалеку, умылась, напилась воды и побрела в сторону своего дома…

Но дома оказались те самые полицаи, которые их арестовывали. Галя еле унесла ноги. Пряталась у соседей и родственников. С тех пор начала регулярно пробираться к лагерю. В то время, накануне освобождения, узников уже выгоняли копать противотанковые рвы возле Оперного театра. Однажды она видела, как в колонне вели отчима. Хотела броситься с тротуара к нему, но Андрей Сергеевич увидел Галю и жестом приказал молчать и не двигаться. Однако девочка пошла вслед за колонной и увидела работающих женщин, а среди них – маму. На следующий день, задобрив охранника 30 рублями и бутылкой самогона, которые дали ей соседи, перебросила через проволоку Марии Ильиничне еду и галоши. Последний раз Галя видела маму 28 июня.

За несколько дней до освобождения Минска Галя подглядела, как узников грузили в закрытые машины и увозили по Могилевскому шоссе. Позже она узнает, что это была дорога в Тростенец. Там и сожгли маму, тетю Марию, дядю Семена и Андрея Сергеевича…

3 июля на рассвете ее разбудили крики «ура» – это входили в Минск наши войска.

 

Письмо Иосифу Сталину и каша от Пантелеймона Пономаренко

Галя осталась сиротой. В ее родной дом на улице Чкалова заселился председатель горсобеса с семьей и не пускал даже на порог. Она спала у соседей, по подвалам, голодала, одевалась в то, что давали добрые люди. Куда Галя ни обращалась, ей советовали найти опекуна, чтобы через суд добиться заселения в родные стены. Кто-то говорил: «Галочка, иди в детдом». Но стать опекуном сироте ни минские родственники, ни соседи не решались. Война еще не кончилась, люди голодали, едва могли прокормить своих детей. А в детдом, как и в школу ФЗО, Галя идти не хотела.

В отчаянье 15-летняя девушка написала письмо в Кремль Иосифу Сталину. В этом письме было все: и подробный рассказ о перенесенных горестях, и жалобы на сиротскую долю, и вера – наивная детская вера в то, что отец народов обязательно заступится и поможет ей.

…Через несколько дней в их дворе появился милиционер и вручил Гале повестку, чтобы в указанный день и время она явилась в Дом правительства. В порванных валенках, найденных на помойке, в пальто с чужого плеча девушка пришла в Дом правительства.

– Показываю на посту повестку и поднимаюсь на третий этаж, – вспоминает Галина Францевна. – Сидят за столом трое мужчин. Один (как я узнала потом, первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко) начинает задавать мне вопросы, двое других записывают. Рассказываю все как на духу. Выслушав меня, он звонит по телефону, в комнату входит женщина, и он просит принести что-нибудь из столовой поесть. И мне приносят тарелку пшенной каши с сахаром и маслом и чай. Сколько раз я потом в жизни готовила пшенку – не сосчитать, но такой вкусной не ела больше никогда. Рассыпчатая, сладкая! А чай, хлеб! Это было что-то сказочное. Я просто разомлела от сытости.

В тот день Пантелеймон Кондратьевич написал предписание для местных властей, чтобы Гале Пашис выделили 6 метров жилой площади в ее доме, выдали ей талоны на месяц на питание в столовой Дома правительства и приодели. Все это было исполнено. Больше она никогда уже не встретится с Пантелеймоном Пономаренко, но всю жизнь будет благодарна этому человеку за счастливый поворот в своей судьбе.

В 16 лет Галя Пашис устроилась в парикмахерскую, которую открыл ее сосед, кассиром и по совместительству уборщицей, пошла учиться в вечернюю школу. В 20 лет вышла замуж. И хоть, помимо своего маленького угла и всего одного штапельного платья, из приданого ничего больше не было, она верила: впереди много-много счастья.

Потом была долгая жизнь. 20 лет Галина (в замужестве Семенова) кочевала по Советскому Союзу с мужем-военным. Растила детей, работала.

Вернувшись в Минск в 1970 году, она не узнала родной город – так он похорошел. С тех пор она каждый год ездит в Тростенец, поклониться маме, отчиму, тете Марии и дяде Семену, которые так и остались для нее навсегда молодыми.

Постепенно ее перестали мучить ночные кошмары. Но безжалостная память время от времени выхватывает из прошлого страшные картины. Дает о себе знать и нанесенная полицаем Василием травма глаза: его даже сегодня не берутся оперировать. Забыть украденное войной детство не получается.

 

 

Самое читаемое

2 КОММЕНТАРИИ

  1. Спасибо тебе мамулька, родная наша бабушка и пробабушка. Спасибо за то, что выжила , спасибо, что Ваше поколение одержало Победу, Спасибо, что вы еще держитесь и мы можем быть рядом с вами.
    Все твои Москвичи и большие и мелкие

Comments are closed.