«Если мама не киснет, то локомотивом его тянет к выздоровлению». Детский реаниматолог — о младенцах и своей работе

Детский реаниматолог Игорь Евстигнеев рассказал корреспонденту агентства «Минск-Новости» о самом главном в работе, общении с пациентками и о любви к искусству.

Доктор Евстигнеев — заведующий отделением анестезиологии и реанимации для новорожденных детей 6-й городской клинической больницы.

«Одни мамы плачут, другие — в розовых очках»

— Игорь Николаевич, давайте сразу о деле. Возможно, вы привыкли к таким малюткам в реанимации, но когда человечек только родился, а его уже спасают — это страшно. Для мамы точно…

— Да, это испытание для только родившей женщины. Но иногда степень тяжести ребенка, который у нас лежит, не соответствует поведению мамы. Младенец вполне нормальный, но по здоровью у него есть нюансы. А мама на эмоциях накручивает себя. Разговариваю с ней, объясняю ситуацию, мол, всё не так страшно, как она себе нафантазировала. Причем не медицинскими терминами, понятными словами говорю, что для нашего отделения самое простое состояние малыша — тяжелое стабильное. И тут же предупреждаю, чтобы ей не резало слух, что тяжелое. Есть ведь и крайне тяжелое…

Если мама в первые часы после родов может самостоятельно ходить (разное бывает после кесарева, наркоза, например. — Прим. авт.), ее приводят к нам, чтобы она посмотрела на младенца и немного успокоилась. Особенно это важно для мам, родивших малышей с экстремально низкой массой тела.

— В роддоме 6-й больницы есть такие крошки?

— Есть, хотя в основном таких младенцев выхаживают в Республиканском научно-практическом центре «Мать и дитя». Так вот, малыш родился раньше положенного срока весом до 1 кг. Мама в шоке. Первые несколько дней у нее только слезы. Мы всё понимаем и просим, чтобы при ребенке она не плакала. Я в это верю. Есть мнение, что плохое настроение передается в грудное молоко. У женщин такая физиология. Мы пока не всё об этом знаем, но лично я думаю, что так и есть.

Малыш может пробыть в роддоме несколько месяцев, пока его выпишут домой. Если всё это время мама не киснет, то локомотивом его тянет… к выздоровлению.

Доношенные дети тоже бывают очень тяжелыми. Понимая, что контакт мамы и ребенка — это что-то необъяснимое и очень важное, разрешаем ей приходить в реанимацию. Порой женщины часами у кувезов стоят: «Мы справимся!» И поправляются детки. Когда ковида не было, к нам еще папы и бабушки приходили. Не круглосуточно, конечно, а в специально отведенные часы.

Фото носит иллюстративный характер

— Слушаю вас, и такое ощущение, что вы постоянно в горе.

— Если мы все будем в горе, можно сразу закрывать отделение. У мамы — траурный вид, мы — очень грустненькие и печальненькие… В пучине горя пропадем. Поэтому, во-первых, всегда верим в то, что наше лечение поможет. А во-вторых, объясняем родителям: «Каждый ребенок индивидуален. Невозможно предугадать, как пойдет процесс». И всё же дети более отзывчивы на лечение, у них по умолчанию крепка жажда жизни. Если время не упущено, ты наверняка увидишь хороший результат.

— Мысль материальна, надо думать о хорошем.

— Это правильно, но у наших мам не всегда получается. Из крайности в крайность. Одни всё время плачут, другие в розовых очках — отгоняют от себя реальные факты. Золотой середины не бывает.

«Сам себе диагноз не поставишь»

— И всё же, Игорь Николаевич, почему вы выбрали реанимацию, тем более детскую?

— Издалека начну: еще в школе мечтал стать врачом, а в старших классах — именно реаниматологом. Поступил в Белорусский государственный медицинский университет на педиатрический. После первого курса подрабатывал санитаром в приемном покое больницы скорой медицинской помощи, причем довольно долго — 5 лет. Насмотрелся на разных взрослых пациентов… Чем дольше учился на педиатрическом и трудился в этой больнице, тем лучше понимал: если реанимация, то только детская. Интернатуру проходил в реанимации минской 3-й детской больницы. Работал там врачом до открытия в 6-й клинике отделения анестезиологии и реанимации для новорожденных, куда меня взяли заведующим. Пять лет будет нашему отделению в январе 2022-го, а казалось, только вчера сюда пришел. Такая у нас жизнь стремительная.

— Врачам свойственно эмоциональное выгорание.

— Скорее это видно со стороны. Сам себе диагноз не поставишь. Более чем уверен, что в любой профессии есть сложные моменты. В медицине тем более. Экстренные ситуации, большая ответственность… Мы все живые люди. И в какой-то момент, при неудачах, когда ты на эмоциях, хочется всё бросить и уйти. Со мной это редко, но бывает. Тогда главное — переварить мысли, подумать, как жить дальше.

«Экстрим? Это не ко мне»

— Сколько вам лет?

— В октябре 35 исполнится. Детей у меня нет. Не женат. Так бывает.

Экстрим? Это не ко мне. Парашюты, мотоциклы, скалолазание — не мое. Мне по душе не спокойствие, а покой. Это важное различие. Если есть возможность поехать на море, в горы, отпуск проведу там, а не за телевизором.

Спектакли люблю. Концерты. С джазом на одной волне, а до классики пока никак не дойду.

Играю на гитаре. Когда с друзьями собираемся, исполняем русский рок, песни Александра Розенбаума. К сожалению, это очень редко бывает, а дружеские посиделки — это важно. Во время пандемии особенно остро ощущаешь недостаток общения.

Ковидные ограничения… Благо у нас не локдаун — встречи всё же разрешены. В тех странах, где с этим жестко, морально очень тяжко. В частности, медикам. Особенно если работаешь в красной зоне и даже не можешь с семьей нормально пообщаться. А вообще, то, что сейчас происходит в мире, лет 10 назад было только в страшных фильмах и книгах.

Фото Павла Русака

Смотрите также:

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ