КЛАССИКИ-СОВРЕМЕННИКИ. Владимир Товстик: «Искусство — это что-то неосязаемое, на кончиках пальцев»

Работы этого художника украшают многочисленные музеи, галереи и частные собрания коллекционеров в разных странах, а также стены Национальной библиотеки, столичной ратуши, Мирского замка. С Владимиром Товстиком пообщался корреспондент агентства «Минск-Новости».

Владимир ТовстикОтец и воевал, и рисовал

— Владимир Антонович, вы родились в семье офицера, отец воевал. Он что-нибудь рассказывал об этом?

— Очень не любил эти разговоры. Люди пережили такое, что воспоминания не доставляли им радости. Антон Иванович Товстик был штурманом бомбардировочной авиации, летал из Баку бомбить немецкие части на Северном Кавказе. Потом заразился малярией. Его списали в технари, уволить тогда никого не могли. Он демобилизовался в звании подполковника в Минске. Папы уже, к сожалению, нет. Мама Вера Никитична жива. Она меня воспитывала, помогала родным, работала в политехническом институте. А я 44 года из своих 70 с хвостиком преподаю в академии искусств, бывшем театрально-художественном институте, который сам окончил.

— Ваше детство пришлось на послевоенные годы. Чем они запомнились?

— Особо запомнилось, как уничтожали памятник Сталину, модель которого стоит и сегодня в музее Заира Азгура.

— Народ при этом ликовал или кручинился?

— Белорусский народ вообще очень сдержанный. Он не может простить только обман и насилие. А после сталинских репрессий кто вообще мог ликовать?

— С чего началось ваше увлечение рисованием?

— Рисовать любил мой отец. Он после войны поступил в Харьковский художественный институт. Но из армии его не отпустили, да и семью кормить надо было. Во мне воплотилась его мечта. Папа очень гордился, что сын стал художником. Когда отец писал натюрморт или пейзаж, давал мне кисточку и разрешал что-нибудь покрасить, помазать в углу. Я брался и за карандаш, и за акварель, и за масляные краски. Потом попал в кружок Сергея Каткова в Доме пионеров.

«Шагал и Белла»

Завтраки в чайхане

— В Доме пионеров вас многому научили?

— В те годы были педагоги, которые стремились научить ребенка любить то, что он видит перед собой, погрузить в мир прекрасного. Я недолго ходил в кружок Сергея Каткова, потому что отца перевели на другое место службы и мы уехали. Когда вернулись, поступил в 75-ю школу с художественным уклоном. Параллельно пошел на занятия в студию к одному из своих любимых учителей Анатолию Барановскому. Он очень любил живопись и прививал эту любовь детям. Многие его ученики стали известными художниками.

— Выходит, с преподавателями вам везло?

— Конечно. Так получилось, что из-за перемещений отца по службе я не смог окончить художественное училище. И даже после художественной школы и занятий в студии не сразу поступил на отделение живописи в театральный художественный институт (ныне академия искусств), а пошел на дизайн, хотя дизайнер из меня никакой, и только после второго курса перевелся.

После защиты диплома появилась возможность побывать в творческих мастерских в Баку, организованных Микаилом Абдуллаевым, народным художником СССР. Я без раздумий принял приглашение. И провел в стране три замечательных года.

«Осень»

— Колоритные бакинские дворики и рынки, щедрое солнце, теплое море, общение с азербайджанской интеллигенцией оставили след в вашем творчестве?

— Конечно, это была большая школа. У меня есть картины, напоминающие о Баку. По утрам я ходил завтракать в чайхану. В итоге написал своего «Чайханщика». Когда работа попала на Всесоюзную выставку, мне передавали о ней теплые отзывы азербайджанских художников, мол, хорошо, что у человека так откликнулась наша культура.

Шах в анфас и профиль

— Оканчивая советский вуз в разгар эпохи застоя, в 1972-м, вы ощущали, что с ортодоксальным соцреализмом вам не по пути?

— Я всегда очень настороженно относился к ярлыкам и эпитетам. Вот что такое соцреализм? Это сервильное искусство. Знаете анекдот про одноглазого шаха, которому захотелось иметь свой портрет? Реалист нарисовал так, как есть, и был казнен. Тогда пригласили другого живописца. Тот повернул шаха в профиль, и владыке понравилось. Так и родился соцреализм — метод, лакирующий какую-то сторону нашей жизни. Но даже художники старшего поколения Леонид Щемелев, Гавриил Ващенко, Виталий Цвирко, Михаил Савицкий, Борис Казаков никогда не были лакировщиками действительности, хотя иногда писали картины на заказ. Например, работа Леонида Щемелева «Мое рождение» — это образная иллюстрация того, в каких условиях рождались правда и истина. Для меня искусство или есть, или его нет. Можно нарисовать хорошо и красиво, но оно не греет душу. А кто-то сделал коряво, но с первого взгляда узнаешь настоящего художника. Это что-то неосязаемое, на кончиках пальцев.

«Теплое море»

— А манифестом вашего поколения стала нашумевшая выставка, организованная в 1985-м друзьями-единомышленниками в одном из НИИ на тогдашнем пр. Машерова?

— Нет, хотя нам пытались приклеить ярлык типа машеровцы. Началось всё с того, что Николай Селещук, Александр Ксендзов, Валерий Слаук, Владимир Савич, Феликс Янушкевич, Виктор Альшевский и я решили показать свои работы широкой публике и организовали выставку, неожиданно вызвавшую широкий резонанс. Приходили многие, в том числе Василь Быков, Алесь Адамович и другие известные люди.

Однако кое-кто из партийных боссов увидел в ней некий эпатаж, вызов советской идеологии. Сто экземпляров черно-белого каталога, выпущенного к событию, размели, а вот оставшуюся сотню уничтожили. В итоге посмотреть выставку привезли первого секретаря ЦК КПБ Николая Слюнькова, у которого наши картины отторжения не вызвали. Более того, он поинтересовался, чем каждому из нас может помочь.

В городском саду играет

— Галерея пленительных и поэтичных образов в вашем творчестве выдает в вас тонкого ценителя женской красоты…

— А что может быть прекраснее, чем земля и женщина? На этом портрете над нами, видите, их сразу трое — жена и две наши дочки в детстве. А сейчас у нас уже есть внучка и два внука.

— Когда и где вы познакомились с будущей супругой?

— В 1979 году в Минске. Мне было 30 лет. Любаша — замечательная жена, прекрасная женщина и, слава богу, не художница. Для одной семьи два художника многовато.

В молодости

— В прошлом году в Национальном художественном музее с успехом прошла ваша персональная выставка «Территория портрета». Это ваш любимый жанр?

— Портрет — самый некоммерческий жанр, потому что у того, кто тебе интересен, чаще всего нет денег, чтобы его купить. Но ты человеку симпатизируешь, пытаешься понять и раскрыть его внутренний мир, психологию, черты характера, то, чем он живет и дышит, и переносишь свои впечатления на полотно. Тогда портрет получается живым, а не просто воспроизведенным с фотографической точностью.

Есть у меня картина, посвященная гениальному писателю земли белорусской, «Мир Короткевича». Сам Владимир там очень маленький и стоит посреди заснеженного пейзажа около Слуцкой брамы — это такие ворота в вечность, а сзади несется «Дикая охота». Я так Короткевича вижу. А на этой картине (показывает большой групповой портрет. — Прим. авт.) кого-нибудь узнаете?

— Так сразу и не скажу.

— Вот здесь я, молодой, еще без усов. А это Гавриил Ващенко, Анатолий Аникейчик, Анатолий Барановский, Василий Шарангович и так далее. Картину «Моя академия» писал без всяких договоров и обязательств, и посвящена она людям, с которыми я работал и работаю по сей день, кого уважаю и очень люблю. А на заднем плане Ника Самофракийская — символ свободы и творчества.

«Мечта о полете»

— На картине «В городском саду играет духовой оркестр» из серии «Семейный альбом» изображены ваши родители?

— Да. Может, она мне теперь по своим художественным качествам кажется не самой совершенной. Но писал ее, как понимал. Мое поколение — это поколение послевоенных детей. Мой отец воевал, после войны они с мамой познакомились в парке Горького. Когда мне понадобилось написать картину, посвященную этой теме, я не мог писать про бои, поскольку не видел, не ощущал их, а играть в неправду не собирался. А родителей в городском саду представить было очень легко.

Советские клише живучи

— Дружба художников может быть бескорыстной?

— А почему нет?

— Люди искусства ревниво относятся к успеху коллег. Особенно тех, с кем близко знакомы.

— Да, у тех, кто не получает отклика на свою работу, иногда появляются комплексы и неприязнь к более удачливому коллеге. К сожалению, у нас живучи советские клише: если ты чего-то удостоился, значит, продался власти. Но никто не раздает заказы за красивые глаза, всё решают мастерство и внутренняя свобода художника. Кто-то плохо относится к Национальной библиотеке, им не нравится, что ее строительство финансировало государство. Так, если я написал центральную часть панно, выходит, к кому-то подлизывался? Наоборот, еще и досталось от того же Михаила Савицкого.

«Лето»

Фото Павла Русака и из архива Владимира Товстика

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ