На стройке Большого театра в Минске воровали миллионы. История громкого преступления 1930-х

В 1930-е начальник строительства здания Большого театра в Минске создал синдикат из аферистов и жуликов. Воровал миллионы. Подробности — в материале корреспондента агентства «Минск-Новости».

За фасадом

Начало 1930-х, БССР на пороге больших перемен. Остались в прошлом Гражданская война, разруха и голод. Прошли времена нэпа. Газеты трубят об успехах индустриализации, о великих стройках: Днепрогэс, Магнитка… Одним словом, светлое будущее не за горами. Минск, как и полагается столице Белорусской ССР, пытаются сделать отражением всего передового, нового, благополучного. Блеск города должны олицетворять архитектурные исполины. Это здания Дома правительства, Окружного дома Красной армии, главного корпуса академии наук и театра. Последний помимо театральных должен выполнять функции дома политпросвещения, дворца съездов, площадки для показательных спортивных мероприятий и даже цирка. По проекту архитектурный комплекс, который сейчас известен как Большой театр, мог стать в два раза выше и шире нынешнего. Сказалась страсть к гигантомании. Для Минска эти прекрасные здания были лишь фасадной, парадной частью картины жизни в республике. Большинство горожан жили в весьма скромных, часто стесненных условиях, недоедали. Но на возведение архитектурных комплексов бросили все силы.

Рога и копыта

Яков Куфман

В один из теплых осенних дней 1934 года в здание Центрального банка в Минске зашел мужчина средних лет с потертым портфелем. Он предъявил бумаги и заявил, что хочет с общего счета строительства Большого театра перевести 100 тыс. рублей на новый счет Управления промкооперации, созданного для содействия большой стройке. На заполнение платежек ушло не более 15 минут. Гигантская сумма, равная стоимости 33 легковых автомобилей «Газ М-1», знаменитых советских легковушек, прозванных в народе «эмками», была переведена. В СССР промкооперация объединяла мелких кустарей-одиночек и ремесленников для совместного производства товаров и оказания услуг. Например, еще в 1920-е телогрейки, лопаты, топоры и прочее для строек изготавливали артели, что-то вроде современных ИП. Потом их стали собирать в единые организации и управления промкооперации при строительных трестах и предприятиях, открывали для них отдельный счет в банке. Получали финансирование, но отследить, сколько ботинок, хомутов для гужевого транспорта или крюков для подъема грузов изготовили, а потом списали, было трудно. Деньги утекали многочисленными ручейками.

Человек, явившийся в минский Центробанк, — Яков Куфман, начальник строительства здания будущего Большого. Есть сомнения, что он обладал чувством меры и осторожностью героя «Золотого теленка» Александра Корейко. В его махинациях задействованы десятки людей, а это рано или поздно приводит к краху. Как и Корейко, он обладал хорошими математическими способностями. А еще был уверен: никто, кроме него, не сможет разобраться в идеально сфальсифицированной документации. Тем более что у работников ревизионных комиссий и сотрудников НКВД отсутствовали в тот период достаточные образование и опыт. Если цифры в документации сходились и не имели явных ошибок, в них не искали схем возможных хищений. Все занимались разоблачением шпионов, классовых врагов. По «Закону о трех колосках» от 7 августа 1932 года об охране имущества государственных предприятий могли приговорить к 10 годам или расстрелять за горсть украденной мерзлой картошки с колхозного поля, так как хищение явное. А в замысловатые схемы увода денег вникать было особо некому. Да и подумать никто не мог, что в период, когда политический анекдот становился причиной ареста, кто-то решится красть крупные суммы у государства.

Метод Чичикова

Работы по возведению новых зданий по всему Минску вел Белорусский промышленно-строительный трест. Когда в 1934-м после многочисленных конкурсов лучшим проектом театра признали работу архитектора Иосифа Лангбарда, на Троицкой горе образовался огромный котлован. Туда-сюда сновали автомобили и телеги, лопатами орудовали землекопы. В пыли и дыму среди рабочих то и дело видели фигурку человека с потертым портфелем. Я. Куфман был на хорошем счету. Сам директор «Белпромстройтреста» Гимельштейн считал его надежным, поэтому на масштабном строительстве не появлялся. Существовала масса более проблемных объектов социалистического строительства. Никто даже не заметил, что стройка Большого театра, как пылесос, стала втягивать в себя всё больше и больше финансовых средств. Это при том, что руководство приказало поумерить аппетиты. Жесткой корректировке подвергся сам архитектурный проект, автору пришлось отказаться от многих деталей. Так, исключили замысел украсить здание скульптурными композициями. Масштаб будущего театра стал уменьшаться на глазах. Зрительный зал с 2 500 мест урезали до 1 500. Объем сооружения из первоначальных 300 тыс. куб. м сократили до 160 тыс. Куфман не расстраивался, он считал важным вовремя предоставить отчетность, которая сливалась в тресте с общим потоком документов и отчетов по другим объектам. Никто не догадывался, как готовили эти самые бумаги. Например, в ночь с 29 на 30 октября 1937-го в одном из минских домов собрались четверо мужчин и засиделись до утра. Они не включали яркий свет, дабы его не приметили с улицы. Разговаривали вполголоса и тщательно сверяли данные. Если всё сходилось, каждый делал пометки в блокноте. Хозяин дома — Михаил Гулякевич, кассир управления стройки Большого театра. Его гости — главбух Иван Ставрович и техник-строитель Александр Ермолинских. И Куфман. Именно так за одну ночь раз в две недели успешно фабриковались платежные ведомости и отчеты. Большой террор в стране шел своим чередом, ставили к стенке за стихи, водевили, а расхитители на голубом глазу делали свое дело.

Кроме хищений, связанных с промкооперацией, схемы воровства были где-то банальными.

1930-е — годы переломные, когда одни и те же работы выполнялись как с помощью ручного труда, так и с помощью техники, которой остро не хватало. Никого не удивляло, когда по зарплатным ведомостям за рытье котлована нескольким сотням землекопов начисляли в общей сложности крупные суммы. В то же время существовали экскаваторы, начальник строительства мог их задействовать, но не отражать это в документах, а с экскаваторщиком рассчитаться наличными. Так и делали. Котлован рыли и землекопы, и техника, но отследить, кто и в какой степени, не представлялось возможным. Экскаваторы копали, а деньги, начисленные фиктивным землекопам, оказывались в карманах жуликов. Любопытно, что действовали по методу гоголевского Чичикова. Данные землекопов в ведомостях натуральные. Только добрая половина из них — умершие мужчины в возрасте до 45 лет, списки которых Куфман приобретал в моргах. По той же схеме орудовали с подъемом кирпичей на верхние этажи. Башенные краны до 1936-го в СССР не выпускали, но были электроподъемники. По ведомостям деньги за подъем половины кирпичей начислялись фиктивным козоносам. Так называли тех, кто поднимал кирпичи на верхотуру на деревянном устройстве, укрепленном на спине. Химичили и на балансе между грузовиками и гужевым транспортом. Кто проверит, что груз вез самосвал, а не 10 подвод? Воровали даже суммы, выделенные на техническую литературу.

Шире круг

Пока правоохранительные органы занимались возбуждением уголовных дел, где-то выявляя, а чаще выдумывая врагов советской власти, преступления в сфере экономики, махинации, приписки, взяточничество выросли до размеров настоящего бедствия. В стране давно назрела необходимость создания отдельного подразделения, которое занялось бы экономическими преступлениями. Только 13 марта 1937 года приказом НКВД СССР образована служба по борьбе с хищениями социалистической собственности. В городах появились ее отделы — те самые знаменитые ОБХСС. В Минске такой отдел возглавил Петр Андреевич Ивлиев. Этот факт мог стать переломным в деле о хищениях на строительстве Большого театра. Но новый начальник был вынужден, следуя курсу партии, за элементарным крупным воровством выискивать руку Запада, организацию экономической диверсии по заданию иностранных разведок. Ситуация вокруг строительства просто не могла не привлечь внимания. Денег там по-прежнему катастрофически не хватало, несмотря на оптимизацию средств и сокращение проекта. А в документации — полный ажур! Директору «Белпромстройтреста» Гимельштейну кто-то из руководства шепнул, что стройкой театра заинтересовались органы. Он стал проявлять к ней чрезмерное внимание. Куфман решил посвятить в происходящее управляющего домами «Белпромстройтреста» Вениамина Эйдена, который дружил с Гимельштейном еще с дореволюционных времен. Яков дважды выдал Эйдену крупные суммы. Одна предназначалась ему за услугу. Другая — Гимельштейну в качестве взятки. Он отлично знал: директор возьмет. Так и вышло. С ним условились, что поступления сумм для него лично станут постоянными, а с документацией будет всё чисто. В случае чего, Гимельштейн понятия не имел о хищениях.

Шантаж

В один из осенних вечеров 1938 года на квартире Я. Куфмана состоялось экстренное собрание. Знавший слишком много о хищениях один из бригадиров, руководивший несуществующими землекопами, Василий Рыбаков, потребовал за молчание 2 тыс. рублей. А иначе, мол, явится с повинной в органы НКВД и сдаст своих подельников. Пространно говорил, что его случай особый. Но, в чем дело, пояснять не хотел. Все участники финансовых махинаций не выказывали и доли сомнения. Конечно, платить! Куфман сомневался. По его опыту, заплати шантажисту один раз — и тот примется тянуть деньги постоянно. Но Рыбаков заверил: уедет из Минска и его больше никто не увидит. Бригадиру заплатили и решили, что конфликт исчерпан. Позже выяснилось, отца и брата Рыбакова накануне арестовали по ложному обвинению в контрреволюционной деятельности. Он и сам ждал ареста. Деньги требовались, чтобы уехать и раствориться на просторах страны. Но вмешалась супруга. То ли она не знала о сложной ситуации в родительском доме мужа и решила, что он просто хочет сбежать от нее, то ли знала, но решила, что ее обвинят в укрывательстве и соучастии в том, что инкриминируют родне мужа. Словом, по ее доносу Рыбакова схватили на железнодорожном вокзале за пять минут до отправления поезда. Выяснилось, что по делу отца и брата его арестовывать и не собирались. Но пачка денег, полученная от Куфмана, была при нем. Следователей заинтересовало ее происхождение. Бригадира «мертвых душ» припугнули, что сумму приобщат к делу о контрреволюции, отразят в протоколах как полученные от неизвестных на антисоветскую деятельность и закупку оружия для устранения руководителей республики. Статья за участие в хищениях на строительстве, где Рыбаков был далеко не главным, теперь показалась ему манной небесной. Он дал показания против Куфмана и сотоварищей. Начальник ОБХСС Ивлиев оформил сдачу денег как добровольную. Из подозреваемого Рыбакова переквалифицировали в свидетеля.

Рикошет

13 ноября 1938 года Куфман стал главной фигурой по делу о хищениях социалистической собственности. Слушание проходило в Минском областном суде. В каждом выпуске газеты «Советская Белоруссия» публиковались подробности. На одном из заседаний суда обвинитель Коваленко предъявил свой главный козырь. Он озвучил сумму ущерба, которая на фоне жизни в стране поражала воображение, — 1 811 000 рублей. Когда суд вынес приговор, никто не удивился, даже сами обвиняемые. Я. Куфмана, главного бухгалтера Ставровича, кассира Гулякевича приговорили к расстрелу. Техник-строитель Александр Ермолинских, управляющий домами «Белпромстройтреста» Вениамин Эйден и прочие фигуранты получили по 10 лет с конфискацией имущества. Но дело не завершилось.

Вскоре после суда в декабре 1938-го наркомом НКВД СССР назначили Лаврентия Берию. Было решено сбить волну молчаливого возмущения большим террором 1937–1938 годов. В прежних перегибах обвинили бывшего наркома Ежова. Начался пересмотр множества уголовных дел. Взялись за выявление чекистов, «поправших законность». Требовалось выборочно, но показательно наказать тех следователей, чьими руками Ежов устраивал расправы. С конца ноября 1938 года по декабрь 1939-го из рядового состава НКВД уволили 11 202 человека. Из Москвы в Минск прибыла группа прокуроров по надзору за проведением следственных действий. Среди других осужденных к ним вызвали ждавших решения по поданной апелляции Куфмана, Гулякевича и Ставровича и спросили, не применялись ли в отношении них методы физического давления в период следствия. Жулики чуть не хором ответили: «Конечно, применялись методы! Конечно, склоняли к самооговору!» В результате всем троим высшую меру наказания заменили на 10 лет лишения свободы. А первый начальник белорусского ОБХСС П. Ивлиев получил 8 лет за нарушение революционной законности. Попросту говоря, за избиение подследственных. Имело место физическое давление или нет, никто не узнает, к тому же в то время оно дозволялось внутренними инструкциями. П. Ивлиев сгинул в штрафных батальонах в 1942-м. А Куфман, Гулякевич, Ставрович отбыли срок, вышли на свободу. Дальнейшая их судьба неизвестна. Скорее всего, как Корейко, решили: хорошие счетоводы везде нужны — и разъехались по новым стройкам страны осваивать бюджеты. Тем более что в первые послевоенные годы вся страна превратилась в строительный объект, им было где применить талант.

Смотрите также:

Подписаться

Подписывайтесь на канал MINSKNEWS в YouTube

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ