Над его родом словно висело проклятие. Что уберегло Иннокентия Смоктуновского от пули на войне, и как он стал актером

Сквозь ад пришлось пройти внешне мягкому, утонченному актеру до того, как стать звездой театральной сцены и советского кино. Подробности — в материале корреспондента агентства «Минск-Новости».

Стало последним

В начале 1990-х в Минске на углу ул. Кропоткина и В. Хоружей работал частный театр с названием Альтернативный. Там шло немало замечательных спектаклей. При театре существовал так называемый Класс-клуб — недешевое удовольствие. Люди, сумевшие в первые послесоветские годы заработать, оплачивали абонемент и несколько раз в месяц по выходным приходили в небольшой зал, где устраивались творческие встречи и общение со знаменитостями. В конце июля 1994-го туда прибыл Иннокентий Смоктуновский. Кто-то из зала спросил: правда ли, что он из древнего рода волынских шляхтичей, сосланных в Сибирь за участие в восстании 1863-го. Смоктуновский улыбнулся и отрицательно покачал головой: «Нет, шляхтичей, тем более волынских, в роду не было. Но Сибирь была. По крови я белорус. Прадед мой Николай Смоктунович был егерем в Беловежской пуще. Еще при Александре II случайно застрелил зубра зимой. Их уже тогда государство оберегало, поэтому прадеда сослали в Сибирь вместе с семьей». Зрители снова спросили: «Значит, у вашего прадеда была другая фамилия?» Актер ответил: «Я немного заменил окончание на более благозвучное». Объяснение простое и доходчивое. Но в благозвучии ли причина? Возможно, артист, сыгравший в том числе Ленина, хотел отгородиться от собственного прошлого и прошлого своей семьи, чтобы хоть как-то выжить в неоднозначной советской системе? Но этот вопрос ему задать не успели. Встреча со зрителями, бенефис в Минске и записанное там же в фойе интервью — последние в его жизни. Спустя несколько дней после возвращения в Москву он скончался, оставшись для многих трогательным, немного наивным, угловатым и слабовольным Юрием Деточкиным из «Берегись автомобиля». Но он был совсем иным.

Крал, чтобы выжить

Родился актер в деревне Татьяновка Томской области. В Сибирь ссылали не только прадеда Иннокентия Михайловича. Над родом Смоктуновичей словно висело проклятие, которое маленький Кеша прочувствовал еще в раннем детстве. Когда ему было 5 лет, в 1930-м, деда по материнской линии Акима Махнева арестовали. Сначала приговорили к 10 годам лагерей, но в мае того же года решение поменялось: его расстреляли за руководство группой кулаков, антибольшевистскую агитацию и призывы к саботажу вступления в колхоз. Вскоре отца Кеши, выстроившего своими руками мельницу, обвинили в эксплуатации рабочей силы. Речь о помощниках, выживавших только благодаря этой работе. Мельницу власть экспроприировала, отца осудили на год лагеря и три года выселки. Под каток репрессий попал и дядя Иннокентия Михайловича Григорий. Расстрелян за участие в кадетско-монархической организации. После лагеря папа с семьей решил бежать из села в Красноярск, устроился грузчиком в порт, мама — на колбасную фабрику. Смоктуновский вспоминал: «Мать с работы таскала домой кости, на костях — кусочки мяса, мы их варили. Это был совершенно замечательный суп». Но в 1932-м случился повальный голод. Там же в Красноярске жила родная сестра отца Нина. Своих детей у нее не было. Договорились двоих из троих детей — Кешу и его брата Володю — отдать ей, дабы разделить силы семьи и выжить. Но младший, Володя, всё равно умер, а будущий народный артист СССР и Герой Социалистического Труда в 8-летнем возрасте из-за нужды подворовывал на базаре, чтобы выжить. Про воровство тетке не говорил. Она была набожной и добропорядочной женщиной. Однажды она дала Кеше 30 рублей, чтобы он занес их на восстановление местного храма. Всю дорогу мальчишка шел и недоумевал, зачем отдавать такие деньжищи в никуда. Хотел располовинить сумму либо не нести, а постепенно тратить на покупку продуктов. Нина всё равно не проверит, сделал ли он пожертвование. Но что-то его подтолкнуло миновать притвор храма, подойти к правому клиросу, где стояла собирательница средств, и протянуть ей купюры. До конца жизни Смоктуновский считал, что в годы войны именно этот случай стал для него оберегом от пули. Тем более сумма символичная: 30 рублей как 30 сребреников. Он не смалодушничал.

В 6-м классе Кеша начал заниматься в театральном кружке. Исполнял роль Ломова в чеховской пьесе «Предложение». Во время одного из спектаклей его вдруг охватило ощущение невероятной свободы и счастья. Неожиданным результатом этого состояния стал его внезапный гомерический неуместный хохот прямо на сцене. Что с ним случилось, не смог объяснить. Его изгнали из детского коллектива. Но в 17 лет он уже статист Красноярского драмтеатра. Параллельно окончил фельдшерское училище, затем перешел на курсы киномехаников. Окончив их, в 1942 году работал в размещенной в Красноярске воинской части и госпитале при ней. В те дни его отец без вести пропал на фронте, как выяснилось позднее, погиб. В январе 1943-го настает его час воевать.

Безумство храбрых

Сперва Иннокентий попал в Киевское пехотное училище, расположившееся в Ачинске. В августе без присвоения офицерского звания рядовым направлен на фронт, так как на Курской дуге ждали срочного пополнения. Только они подошли к фронту, началась бомбежка, а низко пролетающие «Фокке-Вульфы» расстреливали движущуюся колонну в упор. Из его взвода 18-летних выжили немногие. В первые девять дней боев он не мог проглотить кусок хлеба, только пил воду между боями. Вскоре для него нашлось дело вне окопов. Под огнем противника через Днепр доставлял боевые донесения в штаб 75-й дивизии. Смоктуновский описывал это так: «Затея переплывать под огнем — обречена, это понимали все. Мой напарник, лишь войдя в воду, был ранен. Я же должен был плыть дальше, подныривать, пытаться прорваться сквозь зону обстрела. Где-то у середины протоки, оглянувшись, увидел, как напарник барахтался, пытался что-то крикнуть ему, но бесполезно. Он утонул или был унесен течением. Тот пакет я доставил, и меня даже представили к награде — медали «За отвагу». Правда, вручили мне ее спустя 49 лет прямо на сцене МХАТа после спектакля «Мольер». Мои однополчане, москвичи, сами разыскали все документы на это награждение».

Позже в Польше из 130 человек взвода Смоктуновского после очередного боя осталось только четыре, включая его самого. Четверка ползала по телам убитых товарищей, собирала оружие, патроны, гранаты, продолжала бой, удерживая дорогу, чтобы не прошла группировка немцев, вырвавшаяся из города Торуни. Как признавался актер, в какой-то момент он настолько поверил в свой оберег, что вел себя безрассудно, подставлялся под пули, будучи уверенным, что ничто его не берет. Это была даже не храбрость, а преломление сознания, как смех невпопад на сцене в драмкружке в детстве.

Жажда

В декабре 1943-го артист оказался в плену. Прошел лагеря для военнопленных в Житомире, Шепетовке, Бердичеве. Там к пленным приходили немецкие агитаторы, звали в армию Власова, угощали шоколадом. После каждого их визита на сторону противника переходило не меньше взвода. Через месяц он болел цингой, дизентерией, понимал, что не выдержит очередной перегон из лагеря в лагерь. Но он снова случился. Пленные шли колонной по пять человек. Всякий раз, когда Смоктуновский закрывал глаза, видел, что оказывается всё ближе к хвосту колонны, за которой катили телеги. В них сидели немцы, добивали немощных отставших, а полицаи снимали с убитых шинели и складывали в подводы. Как только он осознал, что его сейчас пристрелят и сдерут шинель, силы откуда-то взялись. Он стал пробиваться вперед толпы. Актер делился: «Колонна вдруг остановилась. Причина была непонятна. Голова колонны уходила так далеко вперед, что ее не разглядеть. Место задержки моей части колонны оказалось на мосту через какую-то небольшую речку. И тут я почувствовал, что страшно хочу пить. Внутри всё горело. Я понял, что не смогу дальше идти, если не попью. Я подошел к конвойному немцу. Камрад, сказал я, камрад! Тринкен! Немец на меня посмотрел, ничего не ответил и только махнул рукой, сняв ее со ствола автомата, мол, иди. И я вышел из колонны и пошел вниз по крутому берегу с нашей стороны моста. Снега было по колено, и я сошел вниз без труда, не упал. Внизу, выйдя на лед, я захотел разбить его ногой, но не тут-то было. Ноги мои были в резиновых чунях, к тому же я совсем ослаб от болезни, сил не хватало на хороший удар. Стою и плачу. Тут сверху спустился еще один солдат. Он разбил ногой лед, и мы попили. Я ему говорю: брат, я не дойду. Спрячь меня под мостом. А там стояли бревенчатые сваи, и вокруг бревен водой нанесло много мусора, камыша, сена, веток. Я прижался спиной к одной свае, а солдат отвернулся и зашагал обратно на мост». Там под мостом Иннокентий просидел еще сутки, а когда всё стихло, он просто пополз, зная, что тут под Каменец-Подольском километрах в 10 есть несколько деревень. Без сил, умирая, он добрался до крайней деревенской хаты, потерял сознание. Подвергая риску себя и своих детей, актера подняла на ноги украинская крестьянка Василиса Шевчук. В духе Джовáнни Боккáччо Смоктуновский рассказывал, как взрослые пышные дочери его спасительницы отмывали его в бане. Он был совсем без сил и одежды, а их разрывало от избытка энергии. Девушки держали его, чтобы не упал, терли все части тела и хохотали, а он робко стонал: «Не надо, не надо». Всю жизнь потом он помогал этой семье. Там же он познакомился с партизанами из отряда Каменец-Подольского соединения. В феврале 1944 года стал его бойцом, а в мае отряд вошел в 318-й гвардейский полк 102-й стрелковой дивизии. Командовал ротой автоматчиков, освобождал Варшаву, повторно представлен к награждению медалью «За отвагу».

Пометка 39

Андрей Гончаров

После демобилизации в декабре 1945-го он оказался в красноярской театральной студии. Вскоре его вызвали в военкомат. В коридоре встретил еще 15 человек с испуганными лицами. Неожиданно объявили, что в паспортах всем собравшимся ставится пометка 39. Это означало, что они не могут проживать в 39 городах СССР в связи с тем, что побывали в плену. Актер говорил: «Я стал вторым сортом, неблагонадежным, заклейменным. Виноват в том, что не застрелился». Еще через несколько месяцев, когда разобрались с явными предателями, за побывавших в плену снова взялись. Их стали арестовывать. Смоктуновский воевал честно и такой несправедливости, как арест, не вынес бы. Он решает отправиться на край света и с 1946 года работает в 2-м Заполярном театре драмы в Норильске. Коллеги там — бывшие заключенные Норильлага, в том числе Георгий Жженов. По мастерству труппа собралась достойная сцены МХАТа. Именно там директор, зная историю Иннокентия, рекомендовал ему сменить фамилию, если он хочет вернуться на Большую землю. Потеряв зубы от повторной цинги, сыграв десятки интересных ролей, он последовал совету Жженова: «Ты не осужденный, чего тут сидеть?» С 1952-го он работал в русских драматических театрах Грозного, Махачкалы, Сталинграда. Многие заезжие москвичи, например режиссер Андрей Гончаров, в будущем руководитель Московского драматического театра имени В. Маяковского, советовали ему перебираться в Белокаменную. Он не решался, но в начале 1955-го поехал в столицу.

Городской сумасшедший

Михаил Ромм

Показы отрепетированных сцен и миниатюр режиссерам московских театров ни к чему не привели. Ни один театр не принял его. Худруки перезванивались, спрашивая: «К вам приходил этот сказочный чудик?» Он был никому не нужен, учитывая тогдашний репертуар. Сталевара худой голубоглазый паренек сыграть не мог, да и пометка в паспорте смущала директоров театров. Сталин умер, но до ХХ съезда, где осудили культ личности вождя, оставался еще год. Удалось получить несколько ролей с платой за выход. Но это крохи. Полгода ночевал на подоконнике заколоченного окна в подъезде шестиэтажного дома возле метро «Кропоткинская». Спал в подвалах и на чердаках. Ходил на кинопробы, но везде слышал одно и то же: вы не киногеничны, не советский типаж. Причем одежда у него была только одна — советский лыжный костюм, похожий на заводскую робу слесаря или монтажника. Когда в театрах он говорил, что пришел по вопросу найма, ему отвечали: нам электрики не нужны.

Знакомый ему режиссер Гончаров, несмотря на то что ранее звал в столицу, теперь рекомендовал ехать в среднюю полосу России, где много прекрасных театров. Но в 1956-м, став руководителем Театра-студии киноактера, взял его в штат. Смоктуновскому посчастливилось играть в одном спектакле с Еленой Кузьминой, супругой кинорежиссера Михаила Ромма. Как партнер по сцене Иннокентий показался странным, но интересным. Она посоветовала мужу обратить на него внимание. Ромм пригласил на эпизодическую роль фашиста без имени в ленте «Убийство на улице Данте». Во время съемок в Смоктуновском словно что-то выключилось. Он не смог сыграть эпизод, а Ромм его успокаивал, но по глазам было видно, что удивлен: не увидел ни таланта, ни эмоциональности актера, о которых говорила супруга. Сделали паузу. Исполнитель главной роли Михаил Козаков ушел с Роммом за декорации. Иннокентий услышал, как актер выговаривал режиссеру: «Надо его гнать, он ничего не может!» Ромм отвечал: «Понимаете, Миша, он так волнуется, так неспокоен, что, может быть, ему есть что сказать, а мы не готовы этого воспринять?»

Выручил «Идиот»

Евгений Лебедев

В 1957-м по приглашению Георгия Товстоногова в Большом драматическом театре в Ленинграде «Идиота» по Достоевскому должен был ставить таллиннский режиссер Вениамин Ланге. Назначенный на роль князя Мышкина Пантелеймон Крымов тяжело заболел. Актера со сходным типажом и характером не нашлось. Постановку отложили. Назначенный на роль Рогожина Евгений Лебедев судорожно искал того, кто может сыграть непростую роль. И вдруг увидел Смоктуновского в эпизоде ленты «Солдаты». Он рекомендовал посмотреть Товстоногову фильм. После просмотра Товстоногов твердил: «Да, да, что-то в этом Свистуновском от Мышкина есть. Но что?» Режиссерское подсознание работает постоянно, и через две недели на совсем другой репетиции Георгия Александровича осенило, он закричал на весь зал: «Я понял! Глаза! Глаза у Свистуновского мышкинские! Найти!» С некоторой иронией Иннокентий Михайлович рассказывал, что, когда его нашли, привезли в Ленинград, он от самого служебного входа шел по коридорам театра, а все шептались и переглядывались: «Да!!! Глаза, глаза у него же! Да-а!!!» Отчасти такая реакция труппы была насмешкой над незнакомцем.

Георгий Товстоногов

В день премьеры спектакля в БДТ собралась половина зала зрителей. На следующий день все билеты раскупили на месяц вперед, а в зал несли дополнительные стулья. Критики, актеры, режиссеры из Москвы и других городов ездили смотреть этот шедевральный спектакль. Смоктуновского завалили предложениями перейти в другие театры, включая московский МХАТ. В кино начали приглашать лучшие режиссеры.

Ему 32 года. Начался звездный путь длиной в 37 лет. Но о подробностях личной истории и истории своей семьи он молчал вплоть до 1990-х.

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ