Народный художник Беларуси Гавриил Ващенко: «Шестидесятники были ершистее»

Как случайно придумать национальный символ Беларуси? Почему художникам не должно быть стыдно работать на заказ? И каково это, когда творчество опережает время? Народный художник Беларуси Гавриил Ващенко ответил на вопросы корреспондента агентства «Минск-Новости».

– В Национальном художественном музее сейчас проходит ваша выставка «Тайны ночи». Просто красивая метафора? Или чем-то это время суток особенно притягательно?

– Скорее второе. Ночь – таинство. Таинство цвета.

– Ассоциации скорее с тревогой?

– Много воспоминаний связано с ночью. Какие-то остались из детства, военные. Поэтому да, скорее с тревогой. Ночь – всегда неожиданность. Никогда не бывает абсолютного покоя. Вот вроде тишина, и вдруг крик птицы. Пронзительный. Душу пронизывает.

Пытаюсь представить, но в мастерской тихо звучит джаз. Не до тревог. Да и середина дня.

– Когда пишете, музыкальный фон оставляете? Или нужна тишина?

– Музыка не мешает.

На одной стене – семейная галерея. Каждый портрет дорог и любим. Бабушка, мама, внучки, невестка, жена в разные годы жизни.

– Когда думаю о своем нынешнем статусе, понимаю, что во многом обязан трем людям: маме, брату и жене. Мама родила и воспитала. Брат помог получить высшее образование. Очень тонкой души человек, стихи писал. А по профессии – агроном. И супруга, которая поддерживала во всех творческих дерзаниях.

А «дерзаний» этих за целую жизни хватило.

– Познакомились во Львове. До этого успел пожить в Киеве, окончил там училище прикладных искусств. От моей деревни Чикаловичи до Днепра — семь километров. А по Днепру ходили пароходы. Удобно было добираться. Мне очень повезло, что, когда поступил на 1-й курс, пришла работать Татьяна Яблонская (в будущем народный художник СССР. – Прим. авт.). Тогда она только институт окончила. Молодая, красивая, талантливая. Конечно, все были в нее влюблены. И поэтому работали в полную силу. Историю искусств нам читал сын того самого Прахова, который руководил росписью Владимирского собора. Понимаете, какие личности? Их дом был в центре Киева. Когда-то Праховы занимали весь этаж. Потом коммунисты их потеснили, осталось две комнаты. От пола до потолка всё в альбомах и книгах по искусству. Зимой провожал своего пожилого преподавателя, он приглашал на чай с сахарином. Сидели за столом, разговаривали. Он вытаскивал папку и показывал: «А вот здесь Миша Врубель рисовал». Так что историю искусств XIX века я видел глазами очевидцев. Все эти разговоры и само прикладное направление училища заразили меня монументальным искусством. Уже на 3-м курсе делал росписи в здании Верховного Совета Украины.

Ребята, которые были на курс старше, поступили во Львов. Приезжали –взахлеб рассказывали про учебу там. И я поехал во Львов. Среда оказывает сильное влияние на художника. Там же совершенно европейский город. Архитектура – чистый ренессанс, барокко. Наши педагоги – профессура, которая получила образование в Париже, Вене. Обо всех веяниях, течениях в искусстве мы узнавали из первых уст.

По окончании института была возможность остаться работать при кафедре. Но на распределение приехал директор художественного училища из Кишинева — выпускник нашего института. Мы были знакомы, он предложил работу. И знаете, вот что значит молодой максималист! Я дал согласие на распределение и поехал в Молдову. В училище довольно быстро завоевал авторитет. Мне сразу дали выпускной курс. Из 12 человек 10 поступили в институт. Получил квартиру, стал членом Союза художников СССР. Но все равно чувствовал, что я там чужой. Менталитет другой.

На всесоюзной выставке в Москве познакомился с Владимиром Стельмашонком (в будущем народный художник Беларуси. – Прим. авт.). Пошли обедать, разговорились. Обмолвился, что хотел бы вернуться в Белоруссию. Прошло года три, и вдруг получаю письмо, где сообщается, что в Белорусском государственном театрально-художественном институте открывается новая кафедра. Пригласили принять участие в конкурсе. В Кишиневе квартира шикарная в центре. Два сына, младшему всего полгода. И вдруг поменять все, поехать в никуда. Но, представьте себе, жена поддержала. Мне с ней здорово повезло.

– Разделила вашу авантюру.

– Это решение не было авантюрой. Я же получил соответствующее образование. В Кишиневе и Москве сделал несколько монументальных росписей. Так что и опыт работы был. Поэтому знал, что говорить и делать. Но не рассчитал одного: Минск тогда все еще исповедовал передвижничество, сталинский реализм. И тут явился я со своими европейскими понятиями, со школой. Сначала на меня повесили ярлык – хохол. Фамилия моя как будто украинская, но на самом деле – Ващанка. Когда в Украине жил, сделали ошибку в документах. Так и стал Ващенко. После того как выставил работу «Цикламены», повесили второй ярлык. Формалист. Она была выполнена в малознакомой здесь технике – энкаустике. Да и натюрморты в то время по-другому писали. А когда стал утверждать в институте идею белорусской школы в искусстве, мне пришили определение «националист». Стали подозрительно присматриваться.

– Но вы все-таки остались на своих позициях?

– Может, моя настырность помогла (улыбается).

– Круг единомышленников сложился?

– Как-то сразу нашел контакт со Стельмашонком. На моей кафедре он вел рисунок. В то время в Белоруссии не было преподавателей по текстилю, художественной обработке дерева, керамике. Моей задачей было найти их. Обратился к людям, которых знал по учебе в Украине. Позвал Александра Кищенко (в будущем народный художник Беларуси. — Прим. авт.) и еще нескольких специалистов. Первую серьезную поддержку оказала Москва. Тогда проводились выставки учебных заведений Союза. Работы моих учеников занимали высокие места. Помню, была республиканская выставка на тему Великой Отечественной войны. Написал «Балладу о мужестве». Меня упрекали: «У тебя там не люди в лесу бегут, а тараканы». Практически силой втолкнул работу в Москву. Она не была рекомендована. А там ее и разместили хорошо, и пресса была великолепная. Получил серебряную медаль им. Грекова за нее. Ситуация странная. В Москве – хорошие отзывы. А в Минске в ЦК уже было досье не в мою пользу. Секретарь ЦК по идеологии, кстати, мой земляк с Гомельщины, пришел в мастерскую. Разговаривали обо всех этих позициях. Не думаю, что имелись какие-то политические причины неоднозначного ко мне отношения. Как был беспартийным, так и остался. Просто зависть коллег. Были люди, которые бегали в ЦК, внушали, рассказывали.

Говорят, что именно Ващенко сделал аиста символом Беларуси.

– Я же родом с Полесья. Когда разливаются весной Днепр и Припять – сплошное море. Птицы кружат, кричат, свистят – симфония. Аисты настолько элегантны. Сочетание белого с черным, как фрак. А как они ходят по полю величественно. Чувство красоты у меня с детства. Не ставил задачу делать аиста символом. Просто на выставках начали появляться мои картины с этими птицами.

– Чувство красоты, вкус к вещам – это врожденное или приобретенное?

– Видите наверху в галерее пейзаж (показывает рукой)? Это река Брагинка. Дерево – сосна. Их было три. Две во время войны погибли. Они еще моим прадедом посажены. Он на этой реке когда-то построил «вадяны млын». Сам не местный был, «пришлый». Есть легенда, что он скрывался, как повстанец Калиновского. Может, и есть «шляхецкія карані». Все собираюсь заняться изучением родословной, но времени нет.

В мастерской два небольших фрагмента известных витражей художника – того, что в Красном костеле, и того, что в кинотеатре «Москва». Эти стекла делали на случай, если какое-нибудь повредится во время установки, но не пригодились. Остались как память.

– Когда делали ваши знаменитые витражи, осознавали, что это произведения на века?

— Сами сооружения ведь капитальные. Да и материалы не те, которые живут год-два. Это дорогостоящие работы. Поэтому, конечно, рассчитываешь, что на века, как вы говорите (улыбается). Витражи, которые в Красном костеле, делал для Дома кино. Тогда он был в этом здании. В ЦК мне говорили, что приходят сотни писем от верующих с просьбой вернуть здание костелу. Я сказал, буду только рад, если это случится. Хотя, откровенно говоря, не рассчитывал, что это произойдет. Считался с архитектурой здания. Металлические рамы в окнах – всё оставил. Поменял только тему. Вместо религиозной ввел светскую. Весь витраж построен на принципе игры луча света. И экран в кино тоже им пользуется. Когда здание вернули костелу, демонтировали только пять витражей, которые были в алтарной части. Они иллюстрировали тему кино.

– И где они сейчас?

– Так и не знаю. Когда их сняли, обратился к ксендзу. Мне объяснили, что, поскольку витражи оплачивали городские власти, мне их не могут отдать. Обратился к городским властям – только руками развели.

Один рисунок на стене определенно отличается от почерка мастера. Интересуюсь, кто автор наивной живописи.

– Младшая внучка. На день рождения когда-то подарила.

– На ваш взгляд, можно ли корректировать детские рисунки? Указывать, что правильно нарисовано, а что – нет.

– Не стоит вмешиваться. Две внучки на моих глазах росли. Никогда не поправлял их работ. Только подсказывал: присмотрись, как движется кошка. Можно направить наблюдательность, а они уже сами выводы сделают. Даже когда в академии преподавал, старался у студентов кисти не брать. Просто объяснял, на что обратить внимание. Педагогическая работа в художественном вузе – довольно сложная и ответственная штука.

– Нашли ответ, что делать, если не пишется?

– Есть такое понятие – видение. Можно сколько угодно себя казнить, но лучше картина не станет. Надо отложить холст. Монументальная работа – росписи, витражи, мозаики – другое дело. Она, как и педагогика, дисциплинирует художника. Есть сроки сдачи объекта, есть объем работ.

Система выживания художников, которые занимаются станковой живописью, – продажа картин, работа на заказ. В свое время у меня со студентами была полемика. Они возмущались: еще чего – работать на заказ. По-моему, это предубеждение. Вопрос в том, какой заказ и какой художник. Микеланджело писал Сикстинскую капеллу на заказ. Очень многое зависит от личности. И в большей степени от личности художника, как он умеет убедить своей работой.

– Как правило, серьезные исторические перемены влияют на искусство. На ваш взгляд, 1990-е, смена государственного строя привнесли что-то принципиально новое?

– Мне кажется, более продуктивными были 1960-е. И в живописи, и в театре, и в литературе. Мы были более ершистые. Сейчас у художников нет цели доказать что-то. Они заняты собой.

– Тогда ведь поэты стадионы собирали. Ходили на такие выступления?

– С Вознесенским сидел так вот, как с вами, за столом. Разговаривали. Евтушенко и Ахмадулина тоже были. Мне везло на встречи с личностями.

– Импровизация, идея, интеллект, мастерство. Каково идеальное сочетание для художника?

– Если все эти качества у ученика и педагога присутствуют – уже норма. Можно овладеть техникой, но если нет интеллекта, ничего не получится. Вся жизнь – это импровизация. Бывает, от того, что бессонная ночь, в голове прорисовываешь все, до деталей. Приходишь в мастерскую, ставишь холст на мольберт, и тебя ведет совершенно в другую сторону. И надо довериться интуиции. В этом у нас прекрасная профессия. Каждый день ставишь для себя совершенно новые задачи. Или не ты сам, а жизнь.

  • Гавриил Ващенко, 85 лет, народный художник, лауреат Государственной премии Беларуси, профессор. Основатель кафедры монументально-декоративного искусства. Международный биографический центр Кембриджа присвоил ему звание «Человек ХХ столетия». В 2013 году номинирован на премию Союзного государства в области литературы и искусства. Произведения Г. Ващенко хранятся в художественных музеях Беларуси, Молдовы, Болгарии, Третьяковской галерее в Москве. В Гомеле в 2002 году открыта государственная Картинная галерея Г. Х. Ващенко.

 

 

 

Самое читаемое