О главной функции архитектора размышляет знаменитый зодчий Минска

Почему архитектору надо быть дипломатом, что такое талант и важен ли для зодчего возраст – об этом корреспондент агентства «Минск-Новости» побеседовала с дважды лауреатом Государственной премии Республики Беларусь, профессором, членом-корреспондентом Международной академии архитектуры Виктором Крамаренко.

В его послужном списке работа в институтах «Белгоспроект» и «Минскпроект», где он много лет был главным архитектором, в 1990-м возглавил персональную творческую мастерскую. Самые известные работы выполнены в соавторстве с Михаилом Виноградовым и Владимиром Щербиной – кинотеатр «Москва», с Михаилом Виноградовым – здания железнодорожного вокзала в Минске и Национальной библиотеки. Последний реализованный им проект – новый музей истории Великой Отечественной войны. На днях Виктору Владимировичу исполнилось 70 лет.

– Кто-то из известных зодчих сказал, что архитектура требует солидного жизненного багажа, поэтому после 60 только вступаешь в пору творческой зрелости. Полностью с этим согласен. В моей жизни самые признанные работы тоже пришлись отнюдь не на юность. Поэтому, надеюсь, многое еще впереди.

– В связи с реорганизацией проектной и строительной деятельности многие творческие мастерские закрылись. Как вам удается выживать в столь непростое время?

– В прошлом году несколько архитектурных мастерских, в том числе наша и институт «Белгипроторг», в котором есть мощное инженерное подразделение, создали Объединение творческих мастерских Международной академии архитектуры. Эта структура может выполнять любые задачи. Мы получили аттестаты высшей категории и теперь вправе выступать генпроектировщиками даже самых сложных объектов. Это гибкое объединение работает по принципу конфедерации: если одна из мастерских справляется, то выполняет работу сама, если же объект требует помощи большего числа специалистов, мы обращаемся к коллегам.

При этом сохраняется преимущество мастерских – возможность формировать коллектив и самостоятельно выбирать объекты, профиль работы. То есть творчество без границ, без условных границ, конечно. Ими становятся нормативная база, которую надо выполнять, и те творческие задачи, которые поставлены перед архитектором.

– А задачи у архитектора прежде всего какие? Сделать красиво или же главное – функциональность постройки?

– Я убедился за долгие годы, что главная функция архитектора – красота, подкрепленная функциональностью. Человек должен чувствовать себя комфортно в интерьерах, а здание в городской среде всегда производит впечатление. Оно может быть позитивным, а иногда угнетающим, негативным. Это значит архитектор не сработал. А он должен формировать градостроительный ансамбль, продумывать образ строения, элементы фасада, ландшафта, интерьер – все должно быть гармонично.

– Но понятие красоты индивидуально. А значит, один объект разные люди могут оценивать диаметрально противоположно.

– То, что у каждого человека свое понятие красоты, – это здорово. И хорошо, что у нас есть зодчие, работающие в различных плоскостях. Так появляется возможность разнообразить среду обитания и соответствовать разным вкусам и пристрастиям. И чем среда разнообразнее, тем лучше. В нашем городе есть типовые панельные районы, когда вы идете мимо зданий, а они все похожи. И это одно восприятие. Когда гуляем по бульвару, где каждая деталь отличается от предыдущей, – это совершенно другая история. Архитектура подспудно влияет на нас, наше мировоззрение, она воспитывает человека. И потому роль зодчего так важна. В конце концов, любой город привлекает прежде всего своими зданиями, они создают имидж и притягивают туристов.

– Вы какое-то время преподавали на архитектурном факультете. Что главное в воспитании будущего зодчего – дать навыки, повлиять на мировоззрение? Насколько важен талант?

– Важен, хотя известно, что талант – это 5 %, а 95 % – труд. Но если этих 5 % у творческого человека не будет, то, наверняка, ждать каких-то произведений не придется.

– Талант, по-вашему, – что это?

– Некая искра божья, природу которой разгадать и понять очень сложно.

– Как приходят к творцу идеи?

– Я сам иногда удивляюсь. Например, образ музея истории Великой Отечественной войны родился буквально за считанные часы, а детальное проектирование заняло 4 года. То же самое было с библиотекой. Вместе с Михаилом Виноградовым мы объединили спонтанные мысли, была какая-то вспышка. А потом годы труда, в который вовлекается большое количество специалистов, все работают на общую задачу.

– В коллективном творчестве, наверное, неизбежен поиск компромиссов? Влияет ли это на конечный результат?

– Это тонкий процесс, потому что у каждого архитектора свое мышление, своя планета. И совместить это практически невозможно. Мне довелось несколько раз создавать объекты вместе с Михаилом Виноградовым. Мы работали по системе компромиссов, в этом была некая архитектурная мудрость. Один придумал, второй принимает идею, но при этом нужно, чтобы получилось цельное произведение, а не набор фрагментов. Нам это удалось. Видимо, дополняли друг друга. Но бывает, начинаешь с кем-то сотрудничать и идет полное неприятие того, что делает другой. Тогда работать вместе нельзя.

– А компромиссы на стадии реализации проекта, когда приходится то материал другой выбирать, потому что нужный слишком дорогой, то менять решения по другим причинам?

– Наступает фаза, когда архитектор должен быть твердым в своих решениях, но при этом еще надо быть дипломатом. Над автором проекта много людей, которые выше его по должности, и они обладают большой властью. И способны оказывать очень сильное влияние на объект, не всегда положительное. Пример из недавнего прошлого. Здание музея истории Великой Отечественной войны. Сейчас посетители любуются фонтаном-каскадом. Но мало кто знает, что он до последнего был под вопросом. Первый аргумент против – зачем эта конструкция, если зимой она не работает. Второй – зачем тратить на нее деньги? Сложно было убеждать. Архитектор в мыслях видит конечный результат, на чертеже это не всегда покажешь, и порой можно нейтрализовать любую идею. Например, фасад здания со стороны парка Победы. Это изломанные, словно падающие, рушащиеся стены, наклоненные в сторону Запада. Эта идея раскрывает образ войны. Но когда начали возводить каркас с наклонными плоскостями, умные люди сказали: «Посмотрите, что делается – там же стены кривые». Прибежало начальство, издается протокол, где написано – выровнять стены. Спасло ситуацию то, что наклонные опоры уже стояли и на них лежали перекрытия, то есть исправить это было проблематично. Если бы идея начальства осуществилась, город получил бы обычную коробку с экспонатами практически за те же средства. Такие моменты реализуются только благодаря воле архитектора, дипломатичности, которые надо проявить, защищая проект.

– Знаю, что во время работы над зданием библиотеки не все из задуманного удалось отстоять.

– Главное, что не удалось сделать, – это зеркальное остекление. Будь оно – объект смотрелся бы по-другому. Но этот материал надо было долго ждать, предложили замену, мы отказывались, но… Один из чиновников даже грозил нам с соавтором наручниками, если мы не выберем то стекло, которое стоит сейчас. Объяснялось это тем, что есть государственная задача, сроки строительства, а вы со своими непонятными амбициями срываете их. Пришлось идти на уступки. Кстати, современные технологии позволяют посредством специальных пленок менять вид стекла и применять суперграфику.

На архитектора всегда найдется управа, когда его нужно приземлить, например, перекрывается финансирование проекта. Этот прием по отношению к нашей мастерской использовался в течение длительного времени, когда шло строительство музея. Нашлись люди, которые захотели тоже попроектировать, были попытки убрать меня с объекта. Пришлось выбирать: уходить или работать без денег.

– Хочу вернуться к библиотеке. Кто-то относит ее к шедеврам, кто-то к самым уродливым зданиям. Как вы относитесь к такой полярности мнений?

– Это произведение, которое не укладывается ни в какие стереотипы известной архитектуры. Когда появляется работа, выходящая за привычные рамки, ее могут трактовать по-разному. У нас есть информация, что по поводу самого уродливого здания – это был политический заказ против Беларуси, как в свое время случилось с мемориалом «Брестская крепость». Что касается профессионального признания, проводился международный рейтинг самых красивых библиотек мира, в нем 28 сооружений, наше – на первом месте. У меня на столе вы видите книгу «100 архитектурных шедевров мира». Здесь известные имена – Фостер, Ле Корбюзье, Гауди, Оскар Нимейер… Есть в ней и наш объект. Это заслуга республики, поскольку исполнение такого здания говорит о серьезных возможностях страны. Знаете, когда мы выиграли конкурс по библиотеке, проект был показан Министерству архитектуры и строительства и представителям горисполкома, и они сказали: «Это здание построить невозможно». Не знаю, известно ли было такое мнение Президенту страны, но когда он встретился с нами и пообщался, то сказал обратное: «Мы это здание построим».

– Сейчас рядом с «алмазом» появились объекты, которые с одной стороны закрывают сокровищницу знаний. Как вы это расцениваете?

– Как трагедию для архитектуры города. Я сам был в жюри конкурса на право застраивать территорию возле библиотеки, победил один проект, реализуют совершенно другой. Есть общепринятая мировая практика: если рядом с каким-то архитектурным произведением задумывается застройка, обязательно советуются с автором, чтобы не навредить существующему зданию. Чтобы учесть различные аспекты для достижения нормального градостроительного эффекта, чтобы не было набора отдельных сооружений, негативно влияющих друг на друга. Но здесь этого не было. Удивительно то, что я слышу по поводу этой застройки не только резко отрицательное мнение профессионалов, но и мнение обычных жителей, которым она не нравится. Ранее открывалась панорама на библиотеку со стороны въезда в центр города, теперь она перекрыта какими-то нелепыми сооружениями. И над ними выглядывает макушка библиотеки. Представьте, что такое случилось бы в Санкт-Петербурге. Например перед Исаакиевским собором появился бы незатейливый гипермаркет. Санкт-Петербург себе такого не позволит, но мы ведь не хуже. Это явное попустительство комитета архитектуры и ошибка тех, кто занимался проектированием застройки.

– Обиднее всего, когда пытаешься разобраться, как так получилось, что первоначальный облик застройки неузнаваемо поменялся в процессе реализации, и кто это одобрил, найти ответы невозможно.

– Это как у Райкина: «Кто шил пиджак?» – «Мы». Никто за пиджак не ответит. Но эта одежка пришлась городу не по плечу. То же можно сказать и о здании возле цирка. Я все время выслушиваю вопросы от разных людей: «Как это можно было допустить?» Но и у того пиджака тоже нет хозяина. Коллективная безответственность. Это говорит о том, как велика роль главного архитектора города, и о том, что он должен обладать властью. И должна быть, простите за каламбур, власть Советов, в нашем случае – архитектурных. Мнение этого коллективного органа – не просто слова мудрейших, они помогают определить те направления, где ошибки практически исключены.

– Когда-то вы предлагали эскиз высотного объекта на Октябрьской площади, и это вызвало бурю эмоций у горожан. Как сейчас относитесь к тому варианту, не считаете его ошибкой?

– Поясню, что было. Заказчик хотел построить крупный объект на Октябрьской площади, там, где сейчас расположен офис компании Velcom и где стояло здание музея истории Великой Отечественной. Задача архитектора – провести градостроительный анализ места. Чтобы сделать его, мы в стенах мастерской пробовали разные варианты – от низких зданий до высотки. Причем высотная композиция предполагала такую архитектуру, которая могла бы органично вписаться в эту застройку и стать силуэтом. Что такое силуэт? В той же Барселоне, которая вся невысокая, горой возвышается собор Святого семейства, создавая силуэтную композицию. Кёльн, Вашингтон, Прага, Москва – во многих городах есть остро силуэтные постройки. И это хорошо. Когда мы стали работать над обликом башни, сделали промежуточный набросок, именно он случайно и попал в Интернет и был воспринят как конечный результат, но никогда в жизни такое промежуточное решение архитектор не позволит реализовать. Мы бы нашли пропорции, которые дополняли бы Верхний город, а не разрушали его. Наш анализ показал, что это должен быть гораздо более низкий объем, чем тот, который все увидели в Cети. Там могло быть силуэтное здание, но средней этажности и индивидуального образа. Кстати, с заказчиком я не смог работать, несмотря на финансовые перспективы, потому что понял: потенциальный зарубежный партнер будет диктовать свои условия, а не прислушиваться к моему мнению. У архитектора нет власти над заказчиком, только сила убеждения, которая не на всех влияет. Сейчас, после сноса здания музея, на застройку этой территории, считаю, надо объявлять архитектурный конкурс.

Перепечатка материала без письменного разрешения УП “Агентство “Минск-Новости” запрещена

ТОП-3 О МИНСКЕ