Поэта Максима Танка уже в молодые годы начали превращать в живой памятник, а незадолго до смерти попытались сделать одним из символов борьбы за Беларусь без России. О судьбе народного писателя и героя войны читайте в материале корреспондента агентства «Минск-Новости».
Чудеса с датами
Так совпало, что родился он 17 сентября 1912 года. Именно в этот день спустя 27 лет, в 1939-м, Красная армия начала освободительный поход. К тому времени Максим Танк (Евгений Иванович Скурко) уже успел отсидеть в польских тюрьмах за революционную деятельность около трех лет.
Встречал 27-й день рождения в Вильно, на тот момент провинциальном городке, входившем в состав Польши. В своем дневнике, явно находясь под впечатлением от появления на узких виленских улицах первых красноармейцев, писал: «Весь этот бесконечный поток людей… с шумом и грохотом победоносно плыл на запад… Так вот она, наша свобода!».
Все мы родом из детства
В период Первой мировой войны его отца призвали в армию. Он служил солдатом в железнодорожном батальоне, потом в ремонтной мастерской в Москве. В Белокаменную к отцу семейства Ивану Скурко приехала мать с сыном Евгением. Там белорусский мальчик пошел в школу. В 10-летнем возрасте парнишка вернулся с родителями в родной Нарочанский край — на хутор Пильковщина. По Рижскому мирному договору он уже находился на территории Польши.
С сестрой Верой
Можно сказать, бунтарский характер будущий классик проявил рано. Окончил три класса польской начальной школы — другой в его родных местах не существовало. Потом поступил в 3-й класс Вилейской русской частной гимназии, дальше перевелся в Радошковичскую белорусскую гимназию. Ее собирались закрыть, а он в ответ возглавил ученическую забастовку. И вскоре оказался в Вильно, где опять же были и русская, и белорусская гимназии. По причине энергичного характера и тяги к борьбе не окончил ни ту ни другую. Его отчисляли за ненадлежащие поведение и участие в запрещенных организациях. Ему всю жизнь приходилось заниматься самообразованием, чтобы «встать с веком наравне».
В марте 1932 года за участие в подпольной комсомольской работе был профилактически арестован и в возрасте 19 лет первый раз попал в печально известную виленскую тюрьму «Лукишки». Как оказалось, не в последний.
Секрет, которого нет
Поэт Максим Танк родился 7 апреля 1932-го. Здесь нет противоречия с официальной биографией. В этот весенний день 19-летний уроженец Нарочанского края Евгений Скурко под псевдонимом, который до конца жизни станет его вторым «я» и прославит далеко за пределами родной республики, опубликовал на страницах львовской газеты «Беларускае жыццё» революционное по духу стихотворение «Забастовали трубы-гиганты».
О том, как он стал Танком, поэт иронично написал в дневнике спустя годы: «Когда мне понадобился псевдоним, все колосья, васильки, верасы и другие миролюбивые литературные прозвища были разобраны. А мне хотелось иметь бойкий псевдоним. Тем более что с Запада надвигалась фашистская угроза. Решил остановиться на слове «танк», которое связывалось с мощью, силой сопротивления. А чтобы танк стал более грозным, я его еще и «вооружил» пулеметом «Максим». Так и стал Максимом Танком».
Впрочем, через какое-то время литератор, обладавший прекрасным чувством юмора и тягой к розыгрышам, стал рассказывать, что на самом деле с юности увлекался японской поэзией в ее знаменитой на весь мир форме танка.
Нынешний председатель Минского городского отделения Союза писателей Беларуси Михаил Поздняков к такой версии относится иронично. Однако признает правомерность другой литературоведческой гипотезы. Якобы свое поэтическое имя молодой белорусский литератор выбрал такое же, как у Максима Горького, настоящим поклонником которого он был.
— Его во время разговора звали в основном Евгением Ивановичем, хотя Танк совершенно спокойно относился к то и дело проскакивающему обращению Максим Иванович, — улыбается Михаил Поздняков. — Он говорил, смеясь, что он и то, и другое, и третье. И Танк, и Максим, и Евгений.
Тень Купалы и Богдановича
Поэт Пётр Глебка вспоминал, как в 1936-м Максим Танк прислал из Западной Беларуси Янке Купале сборник собственных стихов и номер журнала «Колосья» со своей подборкой. Вскоре Глебка зашел к Купале и застал его необычно взволнованным. Тот сказал: «Я хочу вас познакомить с одним поэтом. Вот, читайте», — и протянул стихи, присланные Максимом Танком. Пётр читал вслух, а Купала внимательно слушал, куря папиросу за папиросой.
— Ну как? — спросил первый народный поэт Беларуси.
— Интересный автор, жаль только, злоупотребляет словами-новообразованиями, — ответил ему младший собрат.
— Ничего в поэзии вы не понимаете, — резко прервал его Иван Доминикович. — Слова исправить можно. А широта в его стихах просто чудесная…
Кстати, сам Танк эту литературную историю никогда не тиражировал. О его скромности ходили легенды. Любопытно о нем говорит сегодня Михаил Поздняков, возглавлявший в начале 1980-х Литературный музей Максима Богдановича. В декабре 1981 года как раз отмечали на самом высоком уровне 90-летие белорусского классика.
— Торжественный вечер, посвященный Богдановичу, вел Танк, — вспоминает Михаил Павлович. — Он не просто рассказывал, а еще и чудесно исполнял песни. И народные, и на стихи Богдановича. Мы потом шутили, что белорусская оперная сцена или эстрада потеряли великого мастера в лице Евгения Ивановича.
А еще с Танком, по свидетельствам современников, было невероятно приятно взаимодействовать. В нем отсутствовали зазнайство, чванливость, хамство — все то, что сатирик Жванецкий саркастически называл умением разговаривать с людями.
— Между нами, с Танком мне было на порядок проще общаться, чем со своим отцом — человеком довольно строгим, — признается собеседник.
«Листки календаря»
Так Танк назвал свой дневник, который вел почти всю жизнь, с небольшими перерывами. Этот глубоко личный биографический массив можно разделить на две большие части: с 1935-го по 1939-й и с 1941-го по 1994-й годы.
Период жизни в Западной Беларуси вплоть до прихода советской власти — время нужды, полицейского преследования и творческого становления. Дневники того периода полны бытовых деталей, которые подчеркивают тяжелую жизнь начинающего поэта. Например, он писал в 1935-м, что с трудом купил хорошие туфли за 14 злотых и мучительно размышлял, как ходить, чтобы они дольше прослужили. А вот 9 мая того же 1935-го он сравнил Западную Беларусь с мешком, затянутым полицейской нагайкой.
Что касается второй части дневников, охватывающей годы Великой Отечественной войны вплоть до последних лет жизни этого мастера слова, то они по большому счету ждут своего часа: популяризации, понимающего читателя, а в идеале — зрителя. Так об истории Беларуси в XX веке не писал, возможно, никто.
Обыкновенная подлость
В конце жизни Танк тяжело болел. Устал от происходящего. Погибла великая страна, которой он отдал себя без остатка. В родной Беларуси в начале 1990-х подняли головы националисты. Танк зло писал в дневнике, что дай им волю, они отпилят головы у памятников Ленину и прилепят туда лики Позняка. Но тому же БНФ требовались масштабные культурные символы. Танк от такой роли при жизни предельно жестко отказался. Однако в августе 1995 года он умер. И началась вакханалия. То, что гроб с останками поэта при прощании в Союзе писателей обернули в бело-красно-белый флаг под маркой того, что это государственная символика, — верх цинизма.
На тот момент в стране уже прошел референдум, и Беларусь вернулась к советской символике.
Однако каким-то мерзавцам было выгодно пустить слух: якобы Танк всегда поддерживал бело-красно-белый флаг, выступал против референдума и говорил, что если Беларусь потеряет обретенные герб и флаг, то лишится независимости. Эта клеветническая информация растиражирована на странице Танка в «Википедии».
— Разумеется, ничего подобного Евгений Иванович не говорил, — отмечает Михаил Поздняков. — Его сознательная жизнь истинного белорусского патриота проходила под красным флагом. Как он мог выступать против его возвращения? Он в последние месяцы предельно замкнулся в себе.
Умерла любимая жена, с которой был рядом более 50 лет. После ее ухода он как-то расхотел жить, при этом пытался сбросить с себя любую помпезность. Завещал похоронить в родной деревне, просил не ставить памятников после смерти. Вот это правда.
Доподлинно известно, что Танк в далеко не самой шикарной квартире на улице Кульман в последние месяцы жизни наводил порядок в рукописях и стоически ждал ухода. То, что ему приписали громкие политические заявления, свидетельствует о запредельной непорядочности так называемых деятелей адраджэння.
Улица Маскима Танка в Минске
Первоочередные меры
Советская власть обласкала Танка со всех сторон. Шутка ли: звания Героя Социалистического Труда и народного поэта, академика Академии наук и почетного гражданина Минска, ордена и медали россыпью, многочисленные литературные и иные премии, должности председателя Верховного Совета БССР и председателя правления Союза писателей БССР. Так очень интересный автор, чрезвычайно живой человек, большой любитель рыбалки и чудесный игрок в преферанс не заметил, как превратился благодаря старанию не самых умных людей из своего окружения в какой-то монумент. Для ломающего рамки литератора и носителя истинной культуры это плохо. Человеку из бронзы не доверишь самого сокровенного, не сможешь рассчитывать на душевность с его стороны.
После смерти мы невольно продолжили делать с его фигурой то же, что и при жизни: закатывать в бронзу. Вот что первоочередным в деле избавления фигуры поэта от монументальности считает секретарь ЦК Коммунистической партии Беларуси по идеологической работе Пётр Петровский:
— Необходимо оживить его литературных героев, дать новое звучание поэтическим образам, открыть белорусам Танка — борца и революционера. Он ведь много печатался в период Великой Отечественной, ярко проявил себя в качестве военного корреспондента. В 1942 году написал антивоенную поэму «Янук Сялiба». Кто сегодня знает о ее существовании и об этом герое? А его программная поэма «Нарач» о восстании нарочанских рыбаков в Западной Беларуси в середине 1930-х? Это же его родной край, стихи написаны кровью поэта. Но они оказались занесены песком времени.
Наконец, детективная история о том, как Танк переходил границу Западной Беларуси в середине 1930-х, рискуя жизнью, и потом вернулся на оккупированную поляками белорусскую землю, чтобы продолжать борьбу. Неужели это будет неинтересно широкому зрителю? Его жизнь и борьба достойны экранизации. Тем более имеется шикарная литературная основа — его дневники. В общем, работы здесь непочатый край — для идеологов всех уровней и деятелей культуры самой разной квалификации.
Проект реализуется совместно с Коммунистической партией Беларуси
Фото БЕЛТА и из Интернета
