«Они навстречу идут — смотрят, чтобы за мной хвоста не было». Как минчанка в 15 лет стала подпольщицей

Неонилу Хабенко никто не призывал идти в антифашистское подполье. Пришла сама. А страха не было просто по молодости… Подробнее о судьбе подпольщицы — в материале корреспондента агентства «Минск-Новости».

Два вечера я приходил к ней в гости. Она давно отметила свое 90-летие, но удивляет элегантностью, молодым блеском глаз, искренней реакцией на то, о чем вспоминает. Было ощущение, что прикасаюсь к истории, к той истории Минска, о которой все наслышаны, но которую трудно представить здесь и сейчас — спокойным и безопасным днем. Другой мир.

Она никогда не вела дневник, тем более в годы войны. Но когда я перечитывал записи, сделанные во время нашего разговора, у меня было ощущение, что читаю именно дневник — короткие заметки о пережитом, сделанные для себя.

22 июня 1941 года

— Не просто воскресенье. В тот день в городе должно было торжественно открыться Комсомольское озеро. Утром пошла туда с друзьями. Взяли мяч. Пляжи забиты народом. Мне 15 лет. Настроение — чудо. Вода чистая, камушки под плотиной блестят на солнце. Казалось, жизнь и дальше так вот пойдет. И вдруг из динамиков: «Говорит Москва!» Кто-то из мужчин кричит: «Это провокация! Какая война, если только вчера через Минск прошел на Германию эшелон — цистерны с горючим?!»

Первые страшные дни

1937 год

— Отец на следующий день ушел на работу и не вернулся. Он известным агрономом был, служил в группе Наркомзема при Совнаркоме БССР. Прямо из Дома правительства его эвакуировали вместе с другими сотрудниками. А жили мы на улице Ивановской — это недалеко от того места, где Свислочь делает петлю вокруг Ляховки. Снимали там две комнаты в частном доме. Рядом располагалась воинская часть. Возле нее вдоль улицы была полоса тренировочная, где солдатики учились рубить шашкой, колоть штыком. Они нам казались такими неумелыми, было весело, мы смеялись. И когда начались бомбежки, на эту воинскую часть посыпались бомбы. Нашему дому тоже досталось — торцевая стена рухнула. Я, мама и сестра такого страха натерпелись, что не передать. Особенно переживала мама. Она давно и тяжело болела, передвигалась в инвалидной коляске, из дома не выходила… Как она могла нас защитить? Соседская семья погрузила вещи на подводу, собралась уезжать. И мама попросила, чтобы они забрали меня и сестру. По Ивановской вышли к железной дороге, там стоял эшелон. Летят самолеты. Бомбят. Побежали к лесу в конце Антоновской. Навстречу нам какой-то мальчик: «Давайте обратно, там немецкий десант». Повернули к Могилевскому шоссе. Люди толпой идут, ничего не понимают. А я и носового платка не взяла, иду в тапочках. Одна дама уронила горшок с яйцами, они разбились. Потом оказалось, что эту даму с горшком видела и моя подруга, она по другой стороне дороги шла. Тоже еще жива. Когда после войны встречались, всегда эти яйца вспоминали. Идем… Мужской голос: «Что мы этим немцам сделали?» Рядом два литовских коммуниста шли, они объяснили: «Это же фашисты!» Один из литовцев увидел мои ноги разбитые, в тапочках, и дал мне шерстяные носки. Шли по полям, по лесам, через деревни. Чем питались, как выживали — непонятно. Пришлось вернуться. Опять Ивановская улица. Дома разбиты. А в палисадниках растут огромные красивые цветы. Музыка. Возле водоразборной колонки три немца: один моется, другой качает воду, третий играет на губной гармошке. Пришли с сестрой в свой дом без стены. Мама: «Зачем вы вернулись?!»

Новый порядок

— И как жить дальше? Никаких запасов на черный день в семье не было. Пошла с сестрой на территорию разбомбленной военной части. Но там, на пепелище склада, мы обнаружили только расплавленное мыло. Работу помог найти хозяин квартиры, который устроился мастером литейного цеха на бывший завод имени Ворошилова. Он поговорил с директором, и меня взяли мыть полы в коридорах и кабинетах заводоуправления. Поскольку возраст у меня был еще детский, зарплату не платили: получала ежедневно порцию супа в столовой, а в конце месяца — четверть буханки хлеба. В кабинете директора на тумбочке стоял радиоприемник, и однажды я увидела, что на нем лежит пистолет. Пыль рядом с ним я протирать не стала. Директор в Первую мировую воевал с немцами, попал к ним в плен и там, в Германии, остался, онемечился. Немцы прислали его, чтобы руководил заводом. И вот он подошел к радиоприемнику и на пыльной крышке написал пальцем мое имя. Спрашивает: «Почему здесь пыль?» Отвечаю: «Так если я там протру, вы меня из этого пистолета и застрелите». Он промолчал. Думаю, это проверка такая была. Постепенно мне кроме уборки начали поручать работать на коммутаторе, торговать овощами в магазине, открытом при проходной, выдавать рабочим зарплату.

Однажды иду на завод и встречаю Мишу Шпилевского — с ним и его братом Джоном я до войны училась в одной школе. Парни были замечательные — надежные, честные, неунывающие. Я с ними дружила. «Чем занимаешься?» — спрашивает Михаил. «Полы мою», — отвечаю.

Дней через пять Михаил уже специально ко мне пришел, и разговор у нас состоялся более конкретный: «Сможешь достать бумагу писчую, копировальную, ленту для печатной машинки?» — «Смогу». Вот так, с малого, и началась моя подпольная работа.

Свидетельство боевого побратима

А теперь дадим слово тому самому Мише Шпилевскому, о котором вспомнила Неонила Кирилловна. Цитирую составленный им в послевоенные годы документ, который лаконично озаглавлен одним словом — «Подтверждение»: «Я, Шпилевский Михаил Михайлович, будучи членом подпольной группы, выполнял задания по вовлечению молодежи в борьбу против фашистов. Встретив на улице Неонилу Хабенко, с которой был хорошо знаком до войны, я узнал, что она осталась в Минске с больной матерью, которая почти не передвигалась, и, чтобы не умереть с голоду, вынуждена была пойти работать на завод имени Ворошилова. Я понял, что Неонила всей душой ненавидит немецких захватчиков, и предложил ей стать членом подпольной группы. Она распространяла среди рабочих и военнопленных листовки, проводила разъяснительную работу и содействовала переправке в партизаны рабочих завода. Установив связь с пленными, работающими на заводе, Неонила Хабенко стала выносить с завода медикаменты, пулеметные ленты, лампы для рации, бикфордов шнур и передавать мне и моему брату Джону…

Подпольщица Неонила. В руке — сверток, в котором она в тот день выносила с завода медикаменты. 1943 год

Позже по заданию партизанского отряда «За родину» Неонила Кирилловна сумела достать чертежи модернизации танка «Тигр», и они были переправлены за линию фронта».

«А я не одна такая…»

Она до сих пор хранит план завода, который вместе с другими подпольщиками начертила перед самым своим арестом.

Я с волнением держал в руках этот лист миллиметровки, отпечатанной перед войной на Добрушской бумажной фабрике. Стоимость — 5 копеек за два листа. А подпольщице он мог стоить жизни.

— По неопытности да по молодости страха не было, — рассказывает она. — Все получалось! А самое хорошее дело было, когда приходила в парк Горького на встречу с братьями Шпилевскими. Они навстречу идут — смотрят, чтобы за мной хвоста не было. А я смотрю, нет ли кого лишнего за ними. Встретились, обнялись. Со стороны посмотреть — просто молодежь, никакие не подпольщики.

И еще женщина помнит, как мама ужаснулась, увидев на ее теле следы от пулеметной ленты, которую она вынесла с завода:

— Да тут ведь никакого расследования не надо. Все и так видно. По лезвию ножа ходишь.

28 октября 1943 года ее арестовали. Повезло: донос на нее был как на машинистку Милу. А мадам Фишер, которая заведовала машинописным бюро заводоуправления, во время расследования заявила, что не знает такую машинистку. В конце декабря 1943 года девушку вместе с большой группой заключенных отправили в концлагерь «Майданек». Потом она оказалась в «Равенсбрюке» — лагере смерти, который называли адом для женщин.

Все пережила, перетерпела, вынесла… Откуда брались силы?

— А я не одна такая была, — говорит Неонила Кирилловна и переводит разговор на то, что ей не стоит обижаться на судьбу. Она и сегодня радуется жизни, у нее две дочери, пять внуков — три девочки и два мальчика.

Я беседовал с этой мудрой и доброжелательной женщиной и еще раз убеждался в том, что Минское подполье было по-настоящему народным — создавалось не по приказу, а потому что люди просто не могли иначе.

Свое удостоверение участницы подполья и связной партизанского отряда Неонила Кирилловна получила только через 35 лет после Великой Победы.

Справочно

В Минском антифашистском подполье сражались свыше 9 тысяч человек. За время оккупации в городе были проведены 1 304 диверсии. Члены подполья активизировали боевую деятельность партизан, срывали военные и политические мероприятия немцев, спасали население от угона в Германию.

Фото автора и из личного архива Неонилы Хабенко 

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ