Путешествие дилетантов

Илья Ильф, Евгений Петров, Минск 1931 года и тогдашние маневры Белорусского округа — в материале корреспондента агентства «Минск-Новости».

В 1928 году журнал «Тридцать дней» закончил публиковать «Двенадцать стульев» Ильи Ильфа и Евгения Петрова. После чего роман тут же вышел отдельной книгой. 90 лет — хороший повод вспомнить и самих писателей, и минский эпизод их биографии.

Такими читатель впервые увидел «Двенадцать стульев»

Эпизод этот недолог — всего несколько дней. В сентябре 1931-го писатели были командированы на маневры Белорусского военного округа. Поездка отразилась в «Записных книжках» Ильфа, кроме того, по ее итогам был написан состоящий из кратких новелл-зарисовок очерк «Трудная тема».

…В свое время я брал интервью у ныне покойной дочери Ильфа — Александры Ильиничны. Скромная однушка на улице Симонова в Москве, маленькая, седоватая женщина, очень живая и юморная. Еще подумалось, что это наследственное, хотя Ильф умер, когда дочери было два года. Всю жизнь она проработала издательским редактором, кроме того, переводила с английского — известна, к примеру, переводом «Крестного отца» Пьюзо. Был долгий разговор, похоже, мы друг другу понравились. По крайней мере, этот материал я пишу, постоянно заглядывая в томик, где ильфовские «Записные книжки» изданы в полном виде, — его подарила на прощание Александра Ильинична. Помню, еще скомандовала: «Открывайте диван! Я старая, мне трудно!» Там, в диване, и лежали недавно полученные из издательства пачки.

Александра Ильф

Тогда Александра Ильинична подтвердила — в Минске ее отец и Петров были лишь раз, в 1931-м (позже еще однажды проездом). А сейчас, сопоставляя факты из биографии писателей, понимаешь: в тот момент сама командировка в Беларусь была для них не только интересной, но и — как бы выразиться? — тактически важной.

…Итак, «Двенадцать стульев» впервые увидели свет. Авторская радость? Да, разумеется. Только слегка (и даже не слегка) омраченная. Ильф и Петров тогда работали в железнодорожной газете «Гудок», вели сатирическое приложение. Но новый главный редактор заявил, что транспортному изданию подобные глупости ни к чему, — и Ильф вылетел по сокращению штатов. Петров ушел из солидарности. Учтите, это для нас, сегодняшних, они классики. А тогда были обычными, не первого калибра газетчиками, людьми небогатыми, оставшимися без работы. При этом, как повернется дело со «Стульями», никто спрогнозировать не мог — критики, например, дружно заявляли, что «победивший пролетариат не нуждается» в такой литературе. Лишь позже, когда роман понравился Николаю Бухарину (члену Политбюро!), все заговорили о большой удаче.

Правда, известный в то время журналист Михаил Кольцов как раз создавал новый юмористический журнал «Чудак». Ильфа и Петрова он позвал в команду. Запустились. Все шло удачно, пока в очередном фельетоне сам же Кольцов не раскритиковал «кого не надо». И сгустились тучи — последовало закрытое постановление ЦК о «грубой политической ошибке», возник вопрос о закрытии журнала.

Как раз тогда редакция получила приглашение на маневры. Очень кстати. В момент, когда колеблются чаши весов, хороший положительный текст про Красную армию (а другой Ильф и Петров писать и не собирались, они ведь были абсолютно советские люди!) — то, что нужно!

Похоже, сама идея позвать на учения столичных литераторов (не только представителей «Чудака») принадлежала Яну Гамарнику — тому самому, чье имя сегодня носит одна из минских улиц. Еще недавно Гамарник возглавлял ЦК КП(б) Беларуси, сейчас стал начальником Политуправления Красной армии.

Ян Гамарник

От истории с «Чудаком» он был далек, исходил из «ведомственных» соображений — пусть пишущая братия соприкоснется с армией, поест солдатской каши. Потом напишут… Всем полезно — и им, и нам, и читателям.

На маневры поехали Ильф, Петров, Борис Левин (ответственный секретарь «Чудака», тоже литератор) и карикатурист Константин Ротов. Ироничного Ильфа сразу восхитил армейско-канцелярский стиль документов: проездные литеры были выписаны на трех «человеко-писателей» и одного «человеко-художника». На месте «чудаков» присоединили к другим таким же «человеко-писателям» и «человеко-корреспондентам», а также к киногруппе (ее члены именовались, надо полагать, «человеко-оператором» и «человеко-режиссером»).

Теперь откроем «Записные книжки».

Первая из интересующих нас записей — о Минске. «Листья буфетной пальмы блестят, как зеленая кровля. Плитчатый одесский тротуар». Что ж, одесситы всё сравнивали с Одессой.

Но по городу авторы «Стульев», видимо, прошлись. Потому что чуть ниже такая запись: «Два близнеца — Белмясо и Белрыба». Явно вывески поглядели.

Из Минска поехали в Пуховичи, где располагался штаб учений. В «Записных книжках» упомянуты «дом со свежим лиловым цоколем» (где разместили) и местная столовая с «домашними кружевными занавесками».

«Ильфа и Петрова томят сомнения — не зачислят ли их на довольствие как одного человека». Судя по «Трудной теме», этой шуточкой их подкалывал Ротов. Еще пугал: «И обмундирование выдадут на одного». А также добавлял, что обязательно впереди «какое-то недоразумение» — без этого, мол, не обходится.

Константин Ротов

В армии Ильф и Петров не служили. Точнее, близорукого Ильфа летом 1919-го мобилизовали в нестроевые красные части, он даже поучаствовал в боевых действиях, еще недолго был в партизанском отряде, но все это краткий эпизод. Петров в Гражданскую был мальчишкой, потом гонялся за бандитами в одесском угрозыске: опасная мужская работа, однако регулярная служба — это нечто другое. Зато у Бориса Левина армейский опыт имелся реальный: в Первую мировую он воевал под Сморгонью (прозванной «русским Верденом»), комиссарил в Гражданскую. Сейчас, поддразнивая друзей, напевал: «Если ранят очень сильно — отделенному скажи».

Борис Левин

Недоразумение, однако, случилось как раз с самым бывалым. Из «Записных книжек»: «Левин съедает завтрак командующего».

Чем происшествие кончилось, не знаем. Скорее всего, ничем. Учениями руководил командарм I ранга Иероним Уборевич, возглавлявший округ. Вряд ли он, человек интеллигентный, начал метать громы и молнии. Да и голодным тоже вряд ли остался.

А дальше для писателей начались маневры.

Мы упомянули написанный по тогдашним впечатлениям очерк «Трудная тема». Его можно цитировать обильно. Но, видите ли… Да, в том давнем тексте есть и фирменный ильфо-петровский юмор, и цепкость глаза. И искренность авторов несомненна. Но, читая очерк сегодня, испытываешь смущение. Он весь в том времени. Красный военачальник объясняет якобы наивным авторам, что советскому красноармейцу и в голову не придет что-нибудь стащить при случае. Штатские писатели восторгаются красотами пейзажа, а командир батареи его оценивает с точки зрения маскировки на местности. Одна из новелл — размышления над судьбой молодого танкиста: был, мол, обычный сельский парень, а попал в армию — и получил специальность механика. Теперь отслужит, дома вступит в колхоз (время коллективизации!), станет трактористом, а там, глядишь, в институт поступит…

И так далее. По-настоящему трогает один эпизод. Прикомандированные москвичи чувствовали себя среди занятых делом бойцов дилетантами-чужаками, напялившими нелепо сидящую форму («У вас вид обозных молодцов!»). Но вот ехали раз ночью, пошел дождь, грузовик забуксовал в грязи. Писатели вместе со всеми шесть часов толкали его под хлещущими струями, бросали под колеса срубленные молодые деревца — и ощутили себя равными среди равных, нужными элементами единого армейского механизма.

То, что в очерке стало развернутыми эпизодами, в «Записных книжках» Ильфа изложено сжато, несколькими фразами. Так что некоторые моменты и процитируем.

«Бронепоезд (скульптура ранних кубистов)».

В тогдашней военной технике и впрямь было что-то кубистическое.

«Заяц считал, что вся атака направлена против него».

«Фадеев (кинооператор), наконец дорвался до атаки и солнца. Но тут ему в рамку попал режиссер. И Фадеев ужасным голосом закричал «Назад!», так что атакующие остановились и стали оглядываться.

— Это не вам, — сказал Фадеев. И разрешенная кинооператором атака продолжилась».

«Дождь капает с каски, как с крыши, и стучит по каске, как по крыше».

«Дело происходило в Н-ском полку Н-ской дивизии, входящей в состав Н-ского корпуса».

Впрочем, последняя фраза — из «Трудной темы». Маневры закончились, «чудаки» вернулись в Москву отписывать материал. Который в «Чудаке» не вышел, потому что журнал все же закрыли (объединили с «Крокодилом»). Записки Ильфа и Петрова о белорусских маневрах по частям публиковались в других изданиях, очерк целиком — в армейском журнале «ЛОКАФ» («Литературное объединение Красной армии и флота»).

Впрочем, в упомянутых выше «Тридцати днях» уже печатался с продолжением «Золотой теленок».

Илья Ильф, как известно, умер от туберкулеза в 1937-м. Евгений Петров разбился на самолете в 1942-м — возвращался из командировки на фронт. Их товарищ по поездке Борис Левин погиб в 1940-м, еще на финской (кстати, он дед современного писателя и депутата российской Госдумы Сергея Шаргунова). В 1940-м же арестовали Константина Ротова. После 14 лет лагерей он вернулся домой совсем больным, умер в 1959-м.

Да, еще… В литературе мне не встретилось никаких особых подробностей о маневрах 1931 года в Беларуси. Известны «Большие Бобруйские маневры» 1929-го, масштабные маневры 1936-го, но в 1931-м… Видимо, это были какие-то учения местного значения. Которые остались в истории лишь потому, что на них побывали Ильф и Петров.

Самое читаемое