Расстрел Гумилёва, рождение «Макаки» и цензурный удар по театрам. Этот день в истории: 26 августа

Хроника важных и интересных событий, произошедших в городе, стране и мире 26 августа в разные годы, — в подборке корреспондента агентства «Минск-Новости».

1921 год. В Петрограде по сфабрикованному ЧК делу «Петроградской боевой организации Владимира Таганцева» расстрелян великий поэт Серебряного века, Георгиевский кавалер Николай Гумилёв

Эта трагедия стала одним из первых и наиболее громких актов массового уничтожения творческой и научной интеллигенции в Советской России. В рамках масштабной чекистской операции по ликвидации «таганцевского заговора» под арестом оказались сотни профессоров, литераторов, военных и студентов, которых обвиняли в подготовке контрреволюционного восстания. Сам Николай Гумилёв, арестованный в начале августа, на допросах вел себя с исключительным достоинством. Будучи убежденным монархистом, он не скрывал своих взглядов от следователей, но категорически отрицал участие в боевых подпольных ячейках. Вся его «вина» сводилась к тому, что он знал о существовании недовольных советской властью офицерских групп, обещал в случае восстания помочь им в написании прокламаций и отказался доносить на знакомых, посчитав это несовместимым с дворянской честью.

Несмотря на отчаянные попытки друзей-писателей вызволить поэта и заступничество Максима Горького, президиум ГубЧК вынес бескомпромиссный расстрельный приговор в отношении 61 человека. Свидетельства очевидцев из числа конвоиров и сотрудников особого отдела единодушно подтверждают, что 35-летний поэт встретил смерть на рассвете 26 августа в Ковалёвском лесу с поразительным хладнокровием. Он спокойно докурил последнюю папиросу, улыбался расстрельной команде и до последнего мгновения держался не как обреченный арестант, а как боевой офицер, прошедший передовую Первой мировой войны. Спустя 70 лет, в 1991 году, Верховный Суд СССР посмертно реабилитировал Гумилёва, официально признав его следственное дело полностью сфабрикованным, а обвинения — вымышленными.

1941 год. Находящаяся в эвакуации в Татарстане Марина Цветаева написала официальное заявление в Совет Литфонда с отчаянной просьбой принять ее на работу посудомойкой в открывающуюся писательскую столовую

Этот документ, составленный аккуратной вязью в Чистополе, стал одним из самых пронзительных свидетельств трагедии Серебряного века, столкнувшегося с безжалостными буднями войны. Вернувшись в СССР после долгих лет эмиграции, поэтесса оказалась в условиях тотальной бытовой неустроенности, нищеты и изоляции. Арест мужа и дочери усугублял ее психологический тупик, а эвакуация в глухую Елабугу лишила последней связи с литературной средой. Приехав в Чистополь, где обосновалось большинство эвакуированных московских литераторов, Цветаева искала любую возможность зацепиться за жизнь и выхлопотать комнату ради спасения 16-летнего сына Георгия. Вопреки укоренившемуся мифу, Чистопольский совет эвакуированных писателей ответил на ее заявление согласием: несмотря на противодействие драматурга Константина Тренёва, упрекнувшего поэтессу в «иждивенческих настроениях» из-за ее одновременных просьб о выделении комнаты и продуктовой карточки, большинство проголосовало за прописку и трудоустройство.

Приступить к работе Цветаева не успела: самой писательской столовой в августе еще не существовало, ее открыли лишь два месяца спустя. Вернувшись в Елабугу за вещами для переезда, измученная женщина окончательно потеряла душевные силы перед лицом наступающей неизвестности и 31 августа свела счеты с жизнью. Ее сын Георгий Эфрон, ради спасения которого поэтесса и пыталась устроиться в Чистополе, пережил мать всего на три года. В девятнадцать лет он был призван в действующую армию и в июле 1944 года погиб от тяжелого ранения в боях во время Белорусской наступательной операции «Багратион». Рядовой Эфрон похоронен в братской могиле под деревней Друйка Браславского района, разделив судьбу сотен тысяч советских солдат, освобождавших витебскую землю.

1946 год. ЦК ВКП(б) принял постановление «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению», запустившее волну жесткой послевоенной цензуры и идеологических чисток в советском искусстве

Этот партийный циркуляр стал вторым в печально известном ряду постановлений, вошедших в историю под общим термином «ждановщина», и наложил суровый идеологический запрет на любые творческие эксперименты. Высшее руководство страны обвинило советских драматургов и режиссеров в «безыдейности», «низкопоклонстве перед современной буржуазной культурой Запада» и засилье развлекательных, мещанских пьес. Постановление требовало немедленно очистить сцену от произведений западных авторов и упаднических исторических драм, заменив их произведениями, прославляющими советский строй, партию и успехи послевоенного восстановления. На практике этот жесткий приказ обернулся настоящим творческим параличом для сотен театральных коллективов по всей стране.

Для театров Белорусской ССР, которые только возвращались из эвакуации и восстанавливали разрушенные здания, это постановление стало тяжелейшим ударом и обернулось личной драмой для многих национальных авторов. Под каток республиканской цензуры сразу попали ведущие драматурги края. Знаменитого писателя Кондрата Крапиву, чьи сатирические комедии пользовались огромной популярностью у зрителей, партийные критики обвинили в «недостаточной глубине отображения советского человека» и искажении образов передовиков производства. Репертуары Купаловского и Коласовского театров подверглись тотальной ревизии: из афиш экстренно изымались живые, зрительские спектакли, а вместо них режиссеров обязали ставить сухие, плакатные пьесы о борьбе с вредителями на заводах и выполнении пятилетних планов. Этот идеологический диктат искусственно затормозил развитие белорусской драматургии, заставив целое поколение ярких и самобытных мастеров сцены годами писать под диктовку партийных редакторов, опасаясь обвинений в политических грехах.

1971 год. Газета «Советская Белоруссия» сообщила о запуске в серийное производство на Минском мотовелозаводе новой модели мотоцикла М-106, сменившей на конвейере устаревшую модификацию под индексом М-105

Для советского человека рубежа 1970-х годов эта новость имела колоссальное бытовое значение, ведь минские двухколесные машины являлись самым доступным, массовым и по-настоящему народным транспортом огромной страны. Новая модель М-106 получила более мощный девятисильный двигатель и увеличенный до 12 л бензобак, что позволяло проехать без дозаправки почти 300 км. Однако главным визуальным и эргономическим прорывом, который сразу оценили покупатели, стало появление цельного двухместного подушечного сиденья вместо прежних раздельных каучуковых седел-«лягушек». Мотоцикл стал комфортным, а его визитной карточкой на долгие годы сделался установленный прямо над задним крылом трубчатый багажник, позволявший перевозить солидные грузы, что моментально превратило новинку в мечту деревенских жителей, дачников, заядлых рыбаков и грибников.

В народной среде за неприхотливость, поразительную живучесть и легкость в ремонте мотоциклы минской марки ласково крестили «Минчаками» или «Минчиками». Существовало и более ироничное, но неизменно доброе прозвище — «Макака», уходящее корнями к самому первому послевоенному минскому мотоциклу М1А, чье буквенное обозначение народная фантазия быстро превратила в хлесткое зоологическое имя.

М-106 ценили за уникальное техническое свойство: благодаря простой системе зажигания этот аппарат мог заводиться и стабильно работать вообще без аккумуляторной батареи. Он прощал владельцу любое низкокачественное топливо, годами работал на дешевом бензине марки А-76, не боялся глубокой грязи белорусского Полесья и разбитых сельских дорог, навсегда оставшись в памяти нескольких поколений символом юношеской свободы, первых романтических поездок на сельские дискотеки и надежным, верным семейным помощником.

1991 год. В Минске внеочередная сессия Верховного Совета БССР приняла постановление о национализации и передаче в государственную собственность всего имущества Коммунистической партии Беларуси и комсомола

Это решение, принятое на следующий день после провозглашения независимости республики, лишило партийную номенклатуру материальной основы ее былой монопольной власти. Вплоть до конца августа 1991 года Компартии Беларуси, насчитывавшей в своих рядах более 660 тыс. человек, принадлежала огромная инфраструктура: сотни массивных зданий комитетов, элитные загородные санатории, ведомственные гаражи, партийные архивы, закрытые типографии и многомиллионные финансовые фонды. Постановление Верховного Совета кардинально изменило эту ситуацию, объявив все партийное имущество собственностью белорусского народа. Попытки лидеров КПБ, включая первого секретаря ЦК Анатолия Малофеева, призвать депутатов к взвешенности и правовой логике, наткнулись на бескомпромиссное решение оппозиции, заблокировавшей трибуну Овального зала.

Вместе с национализацией имущества депутаты утвердили Закон «Об обеспечении политической и экономической самостоятельности БССР» и ввели жесткую департизацию. Партийным секретарям, еще вчера управлявшим ключевыми кадровыми и хозяйственными процессами в регионах, закрыли доступ к рабочим кабинетам, а сами здания партийных комитетов опечатывались специальными комиссиями местных Советов. Передача этих огромных материальных ресурсов в распоряжение министерств и ведомств молодой суверенной республики позволила разместить в освободившихся комплексах детские больницы, учебные корпуса, суды и социальные учреждения.

За рамками имущественных споров эта административная ликвидация партийных структур обернулась глубокой личной драмой для сотен тысяч честных коммунистов — рядовых учителей, врачей, рабочих и инженеров. Граждане, чья трудовая деятельность, общественное признание и личные идеалы десятилетиями были неразрывно связаны с советской системой, в одночасье столкнулись с разрушением привычного мира и несправедливым общественным давлением. Для понимания масштаба этого психологического надлома стоит отметить, что всего за пять месяцев до этого, в марте 1991 года, рекордные 82,7 % жителей БССР на всесоюзном референдуме проголосовали за сохранение великого союзного государства. Белорусы искренне выбирали стабильность, мир и единство, но августовский путч в Москве и последующий политический паралич центральной власти наглядно доказали, что прежней державы больше не существует. Люди столкнулись с горьким осознанием того, что огромная страна рушится по вине союзного руководства, а спасать экономику и поддерживать порядок в Минске теперь необходимо самостоятельно. Опечатывание кабинетов местными Советами и мгновенный запрет партийных ячеек на заводах и в силовых ведомствах подвели окончательную черту под советской эпохой, поставив огромную часть белорусского общества перед необходимостью заново искать жизненные, профессиональные и гражданские ориентиры в молодой суверенной республике.

Читайте также:

• Предательство генерала Власова и героический профиль актера Черкасова. Этот день в истории: 14 сентября
• ОНИ ПРИБЛИЖАЛИ ЕДИНСТВО. От тюремных застенков до победного парада — история Героя СССР Андрея Волынца
• Премьера «Руины стреляют…», и как КГБ выдало США секреты прослушки. Этот день в истории: 13 сентября
• Таран летчицы Зеленко, новый герб СССР и провал заговора в Китае. Этот день в истории: 12 сентября
• Последний сумчатый волк, гибель «Локомотива» и референдум 1996 года. Этот день в истории: 7 сентября