«Сделайте ему укол! Желательно в голову». Врач психиатр-нарколог – о пациентах, лечении и «жесткой любви»

Корреспондент агентства «Минск-Новости побеседовала с заведующей наркологическим отделением Минского областного клинического центра «Психиатрия — наркология» Татьяной Маттар и выяснила, как доктор относится к профессии, чему ее научили пациенты и что такое жесткая любовь.

«Было интересно, что у человека в голове»

— Вы такая молодая, красивая — и нарколог.

— А что тут удивительного?

— Я такого симпатичного доктора по вашему профилю впервые встречаю. Обычно это мужчины. Крепкого телосложения…

—…здоровые такие? Хмурые? Для устрашения пациентов, чтобы их усмирять. Это стереотипы. Женщинам в наркологии, может, проще работать, чем мужчинам. Мне вот нравится.

— Верю. И все же почему стали наркологом?

— Еще в школе решила: пойду в медицину. Сама из семьи военных. У их детей все просто: мальчики идут в военные, девочки — во врачи или в учителя. Мне было интересно, почему так или иначе поступает человек, что у него в голове. А само тело меня мало привлекало. В Беларуси медико-психологический факультет есть только в Гродненском государственном медицинском университете, куда я и поступила.

— Что сказали родители по поводу выбора специализации «психиатрия и наркология»?

— Поддержали, особенно мама. Правда, она думала, что этот факультет выпускает только врачей-психиатров. Если честно, я изначально хотела быть только им. А потом у меня произошла переоценка. В интернатуре. Универ и практика — разные вещи. В медицинском университете мы в основном учили психиатрию. Наркологию фактически не знали. С ней я познакомилась в Новинках (Республиканский научно-практический центр психического здоровья. — Прим. авт.), где проходила интернатуру. Она была смешанной — по психиатрии и наркологии. И я напрямую столкнулась с такими пациентами. И произошла, как говорила, переоценка.

— Что так?

— Поработав и с теми, и с другими, поняла: наркология мне ближе, чем большая психиатрия — тяжелые психозы, шизофрения. Кстати, наркология шла вкупе с мáлой психиатрией — депрессиями, тревогами, расстройствами настроения. Я не боялась, что не справлюсь с психически больными людьми. Но они сильно меня истощали, высасывали всю энергию. Они как дети: если доверяют — станешь их мамой. Но потом они же тебя и съедят. Не физически. Эмоционально. Пациенты моего профиля не страдают такими тяжелыми психическими расстройствами. Они ближе к норме: более понятливы и просты в общении. А если им помочь, становятся абсолютно нормальными людьми. Я вижу результат своей работы. Это главное. Еще один важный момент: вылечишь алкоголика — и всей его семье поможешь в частности, и обществу в целом.

«Никто меня не любит»

— И с наркозависимостью лечите? Не боитесь?

— Поначалу были опасения, сейчас их нет. Бывает, возникают напряженные ситуации, но удается их урегулировать. Мои пациенты — это те, от кого отвернулось общество. Они выброшены за борт. Но с ними можно договориться, войти в контакт, успокоить. С психическими больными намного опаснее работать.

— Тем не менее у вас тоже непростая специфика…

— Любой, кто приходит, особенно если в первый раз, стесняется. Не только меня. Тушуется, потому что проблема стыдная. Это не прийти и сказать: «Доктор, у меня болит горло», а признаться: «Я алкоголик». И в этот момент очень важно пациента поддержать. Не осудить. Это осуждение у него каждый день.

Вначале мои пациенты зажаты, многое скрывают, но во время беседы постепенно начинают раскрываться. Брутальный мужчина рассказывает про свои детские страхи, недолюбленность, отсутствие поддержки. Зависимые люди недооценивают себя, не любят, за алкоголем прячут свои комплексы. Я для них прежде всего собеседник. А чем он привлекательнее, внимательнее, тем больше вызывает симпатии, доверия.

— Предположу, что у врача, которому симпатизируют, много пациентов.

— Достаточно, в основном мужчины. Часто больного приводит жена или мама, иногда они вдвоем его сопровождают: у пациента мотивация (на избавление от зависимости. — Прим. авт.) может быть нулевой. Беседую с ним только наедине. Вначале он сидит, как ежик, делает вид, что ему ничего не надо. А я тем временем рассказываю ему… Потом человек уйдет домой, что-то да осознает. Какое-то зерно в его голове останется. Время проходит — обращается: «Давайте попробуем». Движемся потихоньку — и все получается. Есть и непробиваемые.

Каждый зависимый должен достигнуть своего дна, чтобы оттолкнуться и всплыть на поверхность.

«Да гори оно огнем, мы на все рукой махнем»

— Бывших алкоголиков не бывает?

— В этой жизни всякое случается. Вот наш дворник Геннадий. У него почти 25 лет трезвости и отказа от наркотиков. Он не у нас лечился, но работает в нашем центре.

Алкоголизм — хроническое заболевание, остается с человеком навсегда. Достичь ремиссии — половина успеха. Предстоит еще всю оставшуюся жизнь бороться с собой. Это только на словах просто: «Не пей!» По мировой статистике, после лечения на полную трезвость выходят только 30 % людей с алкогольной зависимостью и 5 % наркозависимых.

Чтобы выйти на ремиссию — избавиться от непреодолимой тяги к алкоголю, — нужна переоценка ценностей.

Просто закодироваться и навсегда завязать не получится. Такой человек и в магазинах будет на полки со спиртным поглядывать, и на свадьбах с тоской на выпивающих посматривать. Обучаем его, чтобы не сорвался.

У алкоголиков нарушается количественный контроль: где 50 граммов, там и 150, и пол-литра, и литр. Остановиться не могут, и контроль над потреблением спиртного у них не восстанавливается. Многие говорят, что хотят вернуться к тому моменту жизни, когда выпил 100 граммов — и достаточно. Увы, не получится. Для них «Давай-ка по 50», может, на первый раз и пройдет, и на второй тоже, а на третий — нет. Будет запой. Поэтому — ни грамма! Как помогаем? Есть разные методики. Все индивидуально.

«Сделайте ему укол! Желательно в голову»

— Помогая столь сложным больным, что взяли для себя?

— Научилась отстраивать и отстаивать свои границы. Зависимые — это люди без границ, когда трудно сказать нет даже в ущерб себе. И чтобы работать в наркологии успешно, нужно знать и соблюдать свои границы. Иначе ты просто растворишься в пациентах, как их созависимые близкие.

Пациенты научили меня идти на компромиссы. Я научилась больше понимать людей, которые на грани… Жизнь у них нелегкая.

Чему еще научили? Понятию жесткой любви.

— Что это за любовь такая?

— Ее принцип: не быть созависимым. Говорю про жен и про детей, тех, кто с ними (людьми с алкогольной зависимостью. — Прим. авт.) рядом. Если коротко, жесткая любовь — это когда мы все тебя любим, но в магазин за водкой не пойдем и денег на спиртное не дадим. Если нужна поддержка, доброе слово — то да, остальное сам. Часто муж полгода не работает, а жена: «Ему тяжело — истощился, я на две работы пойду». Или: «Лежит бедный после запоя — пойду бутылку ему куплю, чтобы не помер». Все крутится вокруг них. Близкие живут их жизнью. Многие и не умеют жить по-другому. А надо.

— Переубедить родственников сложно?

— Работать с ними тяжелее, чем с пациентами. Чаще всего и жены, и мамы на негативных эмоциях. Приводят мужчину на лечение с идеей фикс: «Мы его к вам доставили, сделайте с ним что-нибудь! Вылечите раз и навсегда! Сделайте ему укол! Желательно в голову».

Фото со страницы Татьяны Маттар «ВКонтакте» и из Интернета

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ