Шмура, казачий скакун и женские дрязги. Из-за чего выясняли отношения минчане 1920-х годов

«Люди как люди, только квартирный вопрос их испортил», — замечено о москвичах в «Мастере и Маргарите». Булгаков начал писать свой роман где-то в 1928-м, и, если бы его герои тогда явились миру не в Москве, а в Минске, наверное, о минчанах говорилось бы то же самое. Хотя наши прадеды выясняли отношения не только из-за жилищных дел. Были причины сугубо местные, ныне совершенно забытые… О них — в материале корреспондента агентства «Минск-Новости».

Шмура

Ну вот кто сегодня помнит, что это такое? Между тем летом 1924-го из-за шмуры в Минске вспыхнул нешуточный конфликт: за ним следили власти, о нем писали газеты. Закоперщики твердили, что со шмурой большевики наплевали в души людям труда, можно сказать, передовым бойцам. Бойцам — в буквальном смысле слова. Бойцам скота с минской скотобойни.

В 1920-е наш город не мог похвастаться особо развитой промышленностью, и «Минскскотобойня» тогда была одним из главных предприятий. Его еще в конце ХIХ века заложил на Ляховке знаменитый городской голова граф Чапский. Потом были другие хозяева, разные формы собственности, но неизменным оставался один обычай…

В 1920-х скотобойня была в городе одним из главных предприятий

После забоя скотины с туш перед разделкой, понятно, снимаются шкуры. Операция долгая, кропотливая, требующая навыков. До революции кожевенники покупали у бойни для дальнейшей выделки эти шкуры. Тому бойцу, который их снимал, с вырученных денег от хозяев бойни полагалась премия: или наличными, или ему разрешалось бесплатно взять домой большой кус мяса. Премия эта и называлась шмурой. Бойцы шкуры снимали по очереди, шмуру получали тоже по очереди. Забоем на предприятии народу занималось немного, меньше 10 человек, и шмура у них ценилась — за месяц выходила почти вторая зарплата.

Но при советской власти бойня стала госпредприятием. Вместо кожевенников-частников появился государственный кожзавод. Туда шкуры в любом случае должны были сдаваться в обязательном порядке, поскольку являлись стратегическим сырьем. А раз так — почему кожзавод за них кому-то будет платить? Вот и остались бойцы скота без шмуры.

Только если не платят, какой смысл стараться? Шкуры стали сниматься тяп-ляп, получались изодранные, некачественные. Кожзавод выставил бойне претензию и попросил через завком повлиять на бойцов-шкуросъемщиков. А те заявили, что завком обязан защитить их пролетарские права и восстановить обычай шмуры. А нет — так гнать завком на фиг во главе с его председателем товарищем Прохорчиком!

И состоялось на бойне собрание — формально профсоюзное отчетно-выборное, фактически — посвященное проблеме шмуры.

Товарищ Прохорчик во вступительном слове напомнил, как борется завком за интересы трудящихся бойни. По возможности помогает с жильем. Когда в ходе сокращения штатов хотели уменьшить число рабочих-кишечников, завком их отстоял. К лету люди получают путевки в санатории. Но что касается шмуры — это, товарищи, обычай старорежимный и вредный, мы с ним будем бороться беспощадно. Прохорчика поддержал представитель Ляховского райкома партии товарищ Войтенков. Он сравнил бойцов, требующих возвращения шмуры, с внутрипартийной оппозицией, подтвердил, что как партия с оппозицией борется, так и со шмурой простые рабочие должны бороться беспощадно. После такой арт­подготовки позиции защитников шмуры были смяты, ряды рассеяны. Лишь трое из бунтовщиков пытались возражать, остальные молчали. Коллектив скотобойни принял резолюцию: со шмурой покончить навсегда, чтобы даже памяти о ней не осталось.

И действительно — кто в сегодняшнем Минске помнит, что это такое?

Казак и его конь

Красные казаки Гражданской войны

Дмитрий Дроздов тоже был бойцом. Но не скота, а настоящим беззаветным за советскую власть. Поэтому у советской власти он в 1928 году и искал справедливости.

Дроздов вообще донской казак, из тех, которые в Гражданскую с самого начала пошли с красными. Причем, как подобает казаку, он, записавшись в 1918-м в Красную армию, ушел воевать на своем коне. Своем! Собственном! Со своего двора взятом. Дрался с Деникиным, Колчаком, потом Гражданская война перешла в польскую кампанию — так оказался в Белоруссии. Всё это время — на той самой лошади. Своей, еще раз подчеркнем!

Но войны кончаются. Кончилась и эта. Дроздов остался служить в Минске. И он сразу же подал заявление командованию части, чтобы коня за ним официально закрепили навсегда. Что ж, никто тогда не возражал. Включая самого командующего 3-м кавалерийским корпусом легендарного товарища Гая, заодно — начальника Минского гарнизона. Но, увы, товарищ Гай без конца отбывал то в Москву, то еще куда, а воинские части всё время переформировывались, личный состав перемещался, переподчинялся. В итоге всех перетасовок Дроздов оказался совсем в другом полку, а решение о закреплении скакуна затерялось. Тут Д. Дроздова назначили на должность, при которой лошадь не полагается — и ее отобрали.

По логике — сугубо армейская коллизия, с которой разбираться должна военная юстиция. Но казачий скакун — не только служебное имущество. Речь шла о собственном дроздовском жеребце! Из собственной конюшни, собственноручно когда-то из жеребенка выращенном. Не казенном! Никто его не имел права забирать!

Возможно, исходя из такой логики, Дроздов обратился в гражданский нарсуд Минского 11-го участка. Подал иск о возвращении личной собственности — лошади и упряжи. А на заседании буквально плакал, рассказывая судьям, как этот конь в боях трижды спасал ему жизнь, как трижды они вместе были ранены.

И суд принял решение: к данному делу невозможно подходить с формальной точки зрения. Командование N-ского кавалерийского полка обязано вернуть истцу жеребца и упряжь. Ответчики это решение оспорили, потребовали дальнейшего разбирательства дела по ведомственной принадлежности в суде округа, но тот с решением суда гражданского согласился.

Написанное остается

Интересно, как будет слово «боец» в женском роде? Бойциха? Бойчиха? Мы это к тому, что две тогдашние минчанки, гражданки Гольдберг и Сапожникова, несомненно, обладали бойцовским темпераментом. Правда, проявляли его исключительно друг против дружки.

Это, похоже, были две вздорные тетки, которые постоянно собачились. Обе работали в Минской щеточной артели и чуть ли ни каждый день начинали с ругани, чем достали весь коллектив. Настолько, что их решили судить товарищеским судом.

Он проходил как положено — судья, обвинитель, адвокат. Обвинитель говорил, что скандалистки в артели стали притчей во языцех, всем надоели. Адвокат просил учесть, что обвиняемые — женщины малограмотные и малокультурные, из бедных семей, росшие на улице. Далее свое мнение высказал, по сути, каждый труженик артели. Сапожникова и Гольдберг между собой не помирились, но признали, что действительно экзальтированностью и громогласностью могли создавать проблемы окружающим. Суд вынес им публичное порицание с извещением в печати.

Это самый интересный момент. В самом деле, существовала такая мера общественного воздействия — обращение товарищеских судов в прессу. И она должна была реагировать. Так что информацию о том, что в Минской щеточной артели две психованные бабы без конца скандалят, опубликовали в 1924 году в «Красной смене» и «Звезде».

С тех пор прошло почти сто лет. Давно нет на свете ни Гольдберг, ни Сапожниковой, ни самой щеточной артели. Но подшивки из Национальной библиотеки, кажется, еще хранят чуть слышные отголоски давней ругани. Знать бы еще, из-за чего эти дамы без конца выясняли отношения. Хотя какая разница.

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ