Специалист: «После реставрации вещь должна выглядеть на свои 300 лет, а не как новая. Иначе это блеф»

С Аркадием Шпунтом – художником-реставратором высшей категории – мы говорили о том, что чувствуешь, когда держишь в руках память нескольких столетий, и как спасти, а не навредить.

Когда б вы знали, из какого сора… Об этом выставка «Искусство реставрации. Магия мастерства», которую можно посмотреть в Национальном художественном музее до 12 февраля.

IMG_4906

– Эту вещь наши реставраторы собирали, как мозаику, из осколков, – рассказывает заведующий отделом научно-реставрационных мастерских Аркадий Шпунт, указывая на вазу «Утро голландской дамы» 1860 года Императорского фарфорового завода, которая горделиво стоит в центре выставочного зала. – А знали бы вы, в каком виде к нам попала вот эта вещь, – несколько досок.

Это уже про иконостас. Реставрация произведений ХVIII–XIX веков, представленных в экспозиции, еще не окончена. В этом замысел выставки – показать не итог работы, а сам процесс.

Название выставки – «Магия мастерства». Откуда этот флер таинственности?

– Магии здесь не больше, чем в работе хорошего сапожника, когда смотришь и думаешь: как ему это удалось? То же и с реставрацией. Другое дело, что наша дисциплина имеет отношение и к науке, и к искусству. Главное же – степень ответственности мастера. Реставратор должен понимать, чего он касается, что держит в руках. С возрастом я в полной мере осознал слова известного ленинградского реставратора Анания Бриндарова. Елена Васильевна Аладова, в те годы директор художественного музея, пригласила его посмотреть на работу молодых реставраторов. Мне тогда и 30 лет не исполнилось. А он был немногим моложе меня сегодняшнего, но нам казалось – старец, авторитет. И вот он поставил стул в центре мастерской, сел и молча наблюдал за нами. Запомнилась его фраза: «С вещью надо разговаривать». Хотя тогда я думал: «Чего разговаривать-то? Работать надо». Понимание того, что именно Бриндаров имел в виду, пришло позже. Реставратор должен находиться в постоянном контакте с вещью. Она сама диктует, что делать.

– Но не каждый способен услышать, так ведь?

– А книги зачем? Читаешь, познаешь. Главное – чувство меры, ответственности. Не нужно браться за то, чего не умеешь. Человек может быть хорошим ремесленником, блестяще владеть какой-то одной технологией. И это уже хорошо.

– Ощущаете на себе влияние профессии, которой занимаетесь более 45 лет?

– Я уже в том возрасте, что могу сказать: профессия сформировала мою жизнь. И те произведения искусства, которые восстанавливал, оказали на меня большее влияние, чем я на них. Реставратор – человек решения. На каждом этапе работы находишься перед выбором между «да» или «нет», «быть» или «не быть». Сомнения необходимы. Они уберегают от принятия поспешных решений.

Недавно пришедшие специалисты удивляются, что у нас в отделе все друг другу помогают. Но так и должно быть. Коллегиальность – часть профессии. Ведь когда держишь в руках ни много ни мало достояние общества, или даже человечества, груз ответственности и раздавить может. Много лет работал рядом с Петром Журбеем, наши мастерские были по соседству. (Год назад Петра Григорьевича не стало. – Прим. авт.) Утром поздоровались и разошлись, у каждого своя работа. Возникнет вопрос – зайдешь, скажешь: «Пойдем покурим». Поговорили – решение пришло.

IMG_5055

– Суть реставрации – поиск гармоничного облика? Или не всегда?

– Наше дело – сохранить подлинник. Художник может позволить себе следовать интуиции. Реставратор – нет. Ни о каком самовыражении здесь речь не идет. Все уже создано автором. Но даже если относиться к реставрации как к технической работе, это, согласитесь, не то же самое, что пол вымыть или пыль вытереть. По сути, те изменения, которые произошли с произведением, стали его частью. И это нужно учитывать. Поэтому и после реставрации вещь должна выглядеть на свои 300 лет, а не как новая. Иначе это блеф. Произведение не может снова стать таким, каким его создал автор. И здесь многое зависит от эстетического чувства реставратора.

Когда на Рождество по телевидению показывают богослужение в архикафедральном костеле, есть ощущение, что так он выглядит вечно. Но я-то помню, как это делалось. (Аркадий Шпунт – научный руководитель реставрационных работ живописи костела. – Прим. авт.) Пришлось восемь слоев краски снять, чтобы раскрыть роспись свода. Мастер, который настраивал орган, говорил мне: «Инструмент стал звучать лучше». Это очень порадовало: знак того, что все правильно сделано. Если вдуматься, то со стен и сводов костела была удалена вековая система звукопоглощения.

IMG_5079

– Работа реставратора молчаливая?

– Обычно да. В костеле, пока росписи раскрывали, пытался насытить смыслом это монотонное занятие, много думал о профессии. Потому что, если буквально посмотреть, казалось: на что трачу время? Уже вагона три мусора наскреб.

Нас было трое опытных реставраторов и трое молодых. Кроме меня, все заядлые рыбаки. Мечтали, как на рыбалку поедут. Часами про это говорили. Если ясно понимаешь, что делаешь, если нет внутреннего беспокойства, работаешь машинально. Разговоры или размышления не мешают.

– Вы упомянули, что ощущаете воздействие произведений искусства, которые реставрируете. Дело в сопричастности к сакральной живописи?

– Не знаю. Не могу сказать про себя, что я такой уж верующий. В то же время хотел бы вести себя как человек, который верит в Бога. Но это такая материя…

Иконы записывались по нескольку раз. Один культурный слой накладывался на другой. И каждый несет информацию о жизни произведения во времени не хуже письменных свидетельств. А может быть, и лучше, потому что очевиден, зрим. С точки зрения истории интересно со всем этим разбираться. Возвращать то, что кануло в Лету. Своего рода поиск утраченного времени. Восстанавливаешь связь эпох, событий. И это, безусловно, украшает жизнь, делает ее полнее.

IMG_4893

IMG_4909

IMG_4925

IMG_4932

IMG_4976

IMG_4978

IMG_4988

IMG_5124

Фото Сергея Пожоги

Читайте нас в Google News

ТОП-3 О МИНСКЕ