Веком больше, веком меньше…

Минские страницы спора о «новой хронологии» перелистывает корреспондент агентства «Минск-Новости».

Имя академика АН БССР Николая Михайловича Никольского (1877-1959) большинству минчан знакомо по мемориальной доске на знаменитом бывшем «втором доме Советов» (угол улиц Маркса и Ленина, 30/13). Он был историком, востоковедом с мировым именем (библеистом и ассириологом). До и после войны возглавлял Институт истории АН БССР. Членкор Академии наук СССР. Крупный ученый, достойная фигура.

Но «МН» сейчас интересует одна полузабытая дискуссия, в которой Никольский участвовал. Неожиданно она нашла продолжение в более близкие нам времена.

…Выражение «новая хронология» громко зазвучало на излете перестройке. Открывались тайны, срывались покровы, на экранах царили Чумак с Кашпировским. И вот еще одно откровение — теория Фоменко-Носовского! Оказывается, традиционное летоисчисление неправильное. Кто-то что-то когда-то не так посчитал, и в результате «всё не так, ребята!» История человечества короче, чем мы думаем, летописи и хроники сфальсифицированы, археологические находки надо трактовать иначе. Античность придумана, Русь и Орда были одним государством, Батый – это Ярослав Мудрый, он же Иван Калита и так далее. У «новой хронологии» и сегодня хватает поклонников.

Однако причем здесь Никольский? Он умер, когда Фоменко и Носовский еще пешком под стол ходили!

Да, разумеется. Только ведь «новые хронологи» не скрывают, что их взгляды развитие идей знаменитого русского революционера и ученого Николая Александровича Морозова (1854-1946).

Сын богатого помещика, влюбившегося в свою крепостную, вундеркинд Коля Морозов получил отличное домашнее образование. Позже, учась в гимназии, параллельно занимался на медицинском факультете университета да и бросил все и ушел в революцию. Активно участвовал в «Народной воле». Получил пожизненное. В одиночках Алексеевского равелина и Шлиссельбурга перенес туберкулез, цингу, врачи уже вынесли приговор. А Морозов сам излечил себя особой, лично придуманной гимнастикой (и потом в бодрости и здравии дожил до 92 лет).

Шлиссельбург. Надзиратель стоит у камеры Н. Морозова

Режим ему со временем смягчили, разрешили пользоваться библиотекой, заниматься наукой. И Морозов занялся физикой, химией, астрономией, историей всем подряд… На волю вышел по амнистии в 1905-м, отсидев 24 года, и с 26 томами рукописей. Когда начал свои труды публиковать, выяснилось: оторванный волею судьбы от научного процесса, идя своим путем, Морозов нередко приходил к идеям новаторским. По крайней мере, Морозова-химика ценил Менделеев, Морозова-физика — академик Сергей Вавилов. Но что касается Морозова-историка…

В тюрьме, прежде чем допустить к другим книгам, ему сначала дозволили лишь Библию. Позже — богословские сочинения. Но человек был со своим устройством головы. Библейские тексты Морозов придумал сверять с данными из других наук естественных, в частности с астрономическими расчетами. Идея вроде здравая. Беда в том, что Морозов был блистательным, но все-таки дилетантом…

А Никольский профессионалом. Более того специалистом по древним Иудее и Израилю, государствам Месопотамии. Что хотите, ведь он сын профессора Михаила Васильевича Никольского, знаменитого востоковеда, отца отечественной ассириологии. Большинству такие темы, как древний Шумер, вавилонские клинописи, источники ветхозаветных преданий, скажем так, далеки. А тут мальчишка в атмосфере всего этого рос и, повзрослев, отцовскую эстафету принял.

Отец и сын Никольские

В общем, в 1907 году Морозов выпустил книгу «Откровения в грозе и буре. История возникновения Апокалипсиса». А молодой ученый Никольский ее разгромил.

Давайте не углубляться в их весьма специфический спор. Если в двух словах, то Морозов доказывал: библейские образы Апокалипсиса, все эти Кони Бледные, Кони Вороные, «небо, как свиток», «Луна, как кровь» и так далее лишь иносказательное описание событий в звездном небе, движения светил, позиций созвездий.

Но увидеть описываемую картину можно было лишь в таком-то месте и в таком-то году. Правда, это не совпадает с библейскими привязками и датировками. Вывод? Библия врет!

Это была еще не целиком «новая хронология», но уже первый камешек в ее фундамент утверждение Морозова, что верить традиционным источникам нельзя.

Только Никольский не стерпел (как и другие историки). Сам подход ему показался узколобым и примитивным. Библию, другие древние сказания нельзя оценивать с точки зрения какого-то одного (и спорного) критерия! В своей статье он подробно перечислил, где и что Морозов путает, как искажает факты, в каких случаях подгоняет их под концепцию.

В 1914-м вышла вторая книга Морозова, развивающая его идеи более широко и на новом уровне – «Пророки. История возникновения библейских пророчеств, их литературное изложение и характеристика». А Никольский в ответ… Впрочем, ответа не последовало. Может, потому, что накануне Морозов снова угодил за решетку, «Пророков» заканчивал в камере, и нападать на него приличным людям было неловко. А может, просто Первая мировая началась, не до того…

Дальше 1917 год. Морозов после Октября поддержал большевиков (в отличие от многих своих товарищей по «Народной воле»). Что ж, по распоряжению Ленина ему «из уважения к заслугам» пожизненно сохранили родовое имение Борок, назначили директором Естественнонаучного института имени Лесгафта в Петрограде. Как же «старый борец», живая легенда! Ну, заносит иногда человека в научных спорах. Но если в политику не лезет, так и ладно…

Правда, и Никольский новую реальность принял. Как многие тогдашние интеллигенты, он еще при царе был связан с революционным движением, знаком с крупными впоследствии большевиками. Сейчас занимался научной работой, преподавал. В 1921-м получил предложение поехать профессором в только что созданный в Минске университет, поднимать молодую белорусскую науку. Отныне жизнь его была связана с нашим городом.

Морозов в 1924-м начал публиковать семитомный труд «Христос. История человечества в естественнонаучном освещении», который считал главным в жизни.

Исходя из своего понимания фигуры Христа, привлекая данные других наук (астрономии, геофизики, математики, этнопсихологии, лингвистики), он ставил с ног на голову уже всю историю древних веков. Античность выдумана в эпоху Возрождения, все древние литературные памятники, включая Ветхий и Новый завет литературная мистификация, египетские фараоны, библейские «цари Израилевы», древнеримские императоры одни и те же лица… Продолжать можно долго. Кто знаком с книгами Фоменко-Носовского, поймут, откуда в них ноги растут.

И Никольский вновь отреагировал, уже из Минска. Его статья «Астрономический переворот в исторической науке» подробная, предельно аргументированная вышла в журнале «Новый мир» в 1925-м. При всей академичности изложения отношение автора к морозовским умопостроениям прорывалось: Никольский, например, заявил, что эти теории интереснее скорее для психиатра, чем для историка. Кстати, именно Никольский тогда первым употребил само выражение «новая хронология», только в насмешливом контексте.

И началось… Морозов в том же «Новом мире» выступил с контраргументами. Вдобавок привлек тяжелую артиллерию полемика пошла уже в «Правде», «Известиях», «Литературной газете», в нее включились ведущие партийные теоретики. Впрочем, предмет спора был все же специфичен и далек от насущных проблем. Потому оппонентов пытались, скорее, развести по углам.

Что, в общем, удалось. Больше Морозов и Никольский не сталкивались ни в научном, ни в человеческом смысле слова.

Морозов в 1932-м стал почетным академиком АН СССР. Его именем называли улицы, заводы, даже малую планету. Сегодняшние оценки примерно такие: личность, конечно, незаурядная, и мыслил интересно, да слишком своей идеей увлекся, довел до абсурда. Впрочем, повторим, почитателей у Николая Александровича и в наши дни хватает.

Никольский жил в Минске. Он всегда оставался прежде всего ученым, для которого добросовестная научная работа важнее экстравагантных теорий.

…А дальше нам придется сделать шаг в сторону.

Не знаю, как для вас, а для меня многое в отношении к человеку определяет его поведение в Великую Отечественную.

Морозов тогда снял со стены старую, но мощную охотничью винтовку, приделал к ней телескопический прицел собственной конструкции и, выезжая на фронт, лично подстрелил нескольких фрицев. Заметим: это в 90 (!) лет.

Но и Никольский совершил в то время свой подвиг научный, человеческий. В 1941-м он не смог эвакуироваться, остался в оккупированном Минске. Немецкие предложения о сотрудничестве отклонял. Живя с семьей впроголодь, помогал беглецам из гетто. Позже связался с подпольщиками и в августе 1943-го ушел с женой к партизанам. Пробыли они в лесах и болотах семь месяцев нелегкое испытание для немолодых и нездоровых людей. Когда супругов Никольских наконец вывезли самолетом на Большую землю, Вера Николаевна, жена академика, умерла на третий день после их прибытия в Москву. Сам ученый в периоды между маршами, уходами от облав работал над новыми рукописями, подготовил еще две книги.

Морозов писал свои труды в тюремной камере, а Никольский в партизанских лагерях. Что круче?

Добавим: и до войны, и после Николай Михайлович поддерживал семьи репрессированных, вступался за людей, попавших в беду. В недостатке мужества этого тихого кабинетного человека не упрекнешь.

Н. Тарасиков. Портрет академика Н. Никольского. 1940 г.

Кто-то скажет, что тут уже совсем другая история. Но есть ли она у нас другая история? Что имеем, то имеем. Со всеми сложностями, страстями, с тем, что разделяет и объединяет людей. Это в любые времена, по какой хронологии ни считать.

 

Самое читаемое