Воспоминания об оккупированном Минске: смысл жизни заключался в том, чтобы добыть еду

В июне 1941 года Римме Артишевской было 9 с половиной лет. Записанные на магнитофонную катушку воспоминания Риммы Вячеславовны о начале войны, жизни в оккупированном городе и освобождении столицы бережно хранятся в семейном архиве корреспондента агентства «Минск-Новости».

Мы пытались убежать от войны

Когда началась война, я находилась в пионерском лагере в Осиповичах. На 22 июня было назначено торжественное открытие смены. Мама забрала меня оттуда сразу же. Без вещей… Мы пешком шли домой и, когда уже подходили к Минску, поняли, что город бомбят.

Как и многие минчане, пытались убежать от войны. Получилось так, что, уходя из Минска по московскому шоссе и дойдя до Борисова, возвратились в город по шоссе Могилевскому. И увидели развалины своего дома (в районе трамвайного парка на Долгобродской), пожарище на месте бабушкиного дома на улице Белорусской. Все сгорело… Надо было искать крышу на16д головой. Что поражало, так это людское сочувствие: совершенно незнакомые люди помогали от всей души.

Помню, как прятались в бомбоубежище, которое находилось в школьном подвале. Во время одной из первых бомбежек снаряды попали в это здание. Из подвала выбирались через люк, в темноте. Потом эти кошмары мучили меня несколько лет. Это одно из самых страшных воспоминаний.

А жизнь продолжалась

— Чувство голода — это одно из самых тяжелых испытаний в годы войны. Смысл жизни заключался в том, чтобы добыть еду. Утром просыпались с этой мыслью, с ней засыпали. Откопали на пожарище какие-то вещи и возили их в окрестные деревни для того, чтобы поменять на продукты. Сажали на пожарище картошку. Часто я бегала на так называемые Татарские огороды — это берег Свислочи за суворовским училищем, там жили татары. Они варили из патоки конфеты-подушечки. Я их покупала, а потом продавала на Комаровке дороже. Такие походы на рынок были очень опасными. Немцы нередко устраивали там облавы: когда искали партизан, а когда просто ловили молодых людей для отправки в Германию на работу. Однажды и я попала в облаву вместе с двумя подругами. Нас погрузили в машину и повезли в сторону вокзала. Машина шла последней, и уже возле самого вокзала, на повороте, мы, не сговариваясь, выпрыгнули из нее и разбежались. От вокзала до самого дома мчалась не останавливаясь. Дверь открыл отец, а я, бледная как полотно, и слова сказать не могу. На память об этом дне у меня остались шрамы на коленях — сбила, когда на ходу выпрыгивала из машины.

Из всей нашей семьи трудился только отец — чернорабочим на железной дороге. Это давало возможность получать карточки и, соответственно, кусок хлеба. Чего только папа не делал, чтобы заработать! Мастерил коптилки, шил домашние тапки из войлока… Я до сих пор помню вкус фасолевого супа, которым с ним иногда рассчитывались. Война оставила привычку все блюда обязательно есть с хлебом, чтобы сытнее было. Даже сейчас за праздничным столом кусочек хлеба у меня должен быть обязательно.

3 июля. День освобождения

— Конечно, мы предполагали, что город скоро освободят, поскольку уже несколько дней подряд была слышна канонада со стороны Борисова. Но когда увидели наши советские танки, идущие по улице Советской (ныне проспект Независимости), когда увидели красноармейцев… Как мы бежали их встречать! Через пожарища, на которых расцвели мелкие ромашки. Мы рвали эти цветочки, сожалея, что они не могут превратиться в розы, набирали на бегу огромные букеты, чтобы вручить танкистам, обнять этих парней. Но не всегда машины останавливались, они проходили мимо — закопченные, горячие. Мы клали цветы на броню, смеялись и плакали. Это была неописуемая радость освобождения.

Суждено выжить

Я выжила в этой войне. Можно сказать, мне везло. Из пионерского лагеря меня забрала мама. Остальных детей эвакуировали, и их поезд попал под бомбежку — все погибли. Затем спасение после бомбежки школы, в которой мы прятались, облавы на Комаровке… В 1944-м, уже после освобождения Минска, погиб на фронте дядя.

В войну мы жили на улице Пулихова — добрые люди пустили в дом. Там прожили первые послевоенные годы и только в 1958-м получили жилье. Сейчас хрущевки ругают, но как они выручили всех тогда! Не могу передать словами чувства, которые испытала, увидев окна собственной квартиры после маленького, вросшего в землю домика с крошечными окошками. Я плакала от радости, что в моем доме будет светло.

После войны все жители Минска, старые и молодые, выходили на восстановительные работы, вручную разбирали завалы. На носилках выносили битый кирпич, обломки. Уставали, но усталость гасилась радостью, ведь после расчистки начиналось строительство. Я помню довоенный город, его старые здания, но самыми красивыми в Минске считаю первые дома, построенные на улице Советской.

Вместо послесловия

В 1939 году на фотосъемку собралась счастливая большая семья Артишевских.

«Все еще живы…» Это слова из песни о довоенном времени. Действительно, оставалось несколько лет мирной жизни. Еще никто не знал, что будет разрушен тихий дом над Свислочью, а от яблонь останутся только обугленные пни, что муж старшей дочери Лидии капитан артиллерии Сергей Михайлович Авринский будет освобождать Минск и в разоренном городе отыщет тещу Екатерину Григорьевну, сообщит ей о рождении сына, ее внука, Геннадия — моего отца. А потом дойдет до Берлина и распишется на стене Рейхстага.

Все еще живы… Но неужели судьба указывает человеку его место даже на фотографии? Иначе почему маленькую Малгожату поддерживает тетя Лида, а не мама? А старшая, Римма, оперлась на плечо отца? Почему их мама и дядя Геннадий несколько отчужденно стоят во втором ряду? Неужели предчувствуют, что не переживут войну, девочек в самом деле будут воспитывать отец и его сестра, а на память о довоенной жизни останется лишь большая семейная фотография, сохранившаяся у родственников, живших за линией фронта?

Юность не возвращается, — говорила Римма Вячеславовна,  но 3 июля, в день освобождения Минска, ко мне всегда возвращаются испытанные тогда чувства: Победа, а вместе с ней — ощущение свободы, радость и гордость за свою страну.

Самое читаемое